Годы эмиграции
Шрифт:
Помимо фактической стороны, замечания Света относительно меня были неправильны и по существу. Я всегда чувствовал себя русским евреем, и считал, что русский еврей в условиях России XIX века особый морально-психологический тип и национально-государственная категория, которую недопустимо и, с точки зрения общей культуры, нецелесообразно, чтобы не сказать "невыгодно", расчленять и противопоставлять в ней "еврейское" и "русское". Я написал множество статей, брошюр и даже две книжки, посвященные еврейским проблемам и деятелям. Побывал в Израиле трижды, но не стал приверженцем сионизма и благословлял судьбу или случай, давшие мне возможность жить вне Израиля: быть пионером
"Страна предков" не компенсировала чуждости для меня окружающей среды сограждан со всех концов света, не исключая северной и центральной Африки. Могут сказать - да и говорили: остяки из Нарымского края или чукчи и якуты ведь были мне не ближе!.. Это было мнимое, неубедительное возражение. Общение с примитивными народностями Сибири (которого фактически у меня и не было) явилось бы результатом независевшей ни от меня, ни от них общей судьбы, навязанной нам ходом истории и произвольным усмотрением деспотической власти. Приобщение же к африканским или азиатским новоселам в Израиле явилось бы результатом добровольного выбора, и потому общение с ними должно было быть обязательным гражданским долгом тем более, что Израиль и формально признал себя достоянием всего еврейства на всех континентах, а не какой-либо отдельной его части на основании права "первых овладевших".
Подводя конечный итог еще не жизни, а книге, скажу: я чувствовал себя постоянно - человеком, русским евреем и, с 22 лет, политиком или "politician". Такое постоянство можно рассматривать как верность своему прошлому и "честность с собой и другими", как писали обо мне Дон-Аминадо, Зензинов и другие. Но в этом можно видеть и порок - неподвижность, застой, догматизм: "под лежачий камень и вода не течет" ... Не мне судить, что правильнее, - могу ограничиться указанием этих двух противоположных оценок, имеющих одинаково свои основания.
Так случилось, что наша и предшествовавшая нашему поколению российская интеллигенция оказалась в числе тех, кого французы называют "защитниками проигрышных дел" {264} (les avocats des causes perdues) или среди "великих неудачников" (des grands rates) XX века, невзирая на все частичные достижения и временные удачи, как и бескорыстную жертвенность. Может быть отчасти поэтому я так и не узнал за долгую свою жизнь, и никто удовлетворительно не разъяснил, куда мы идем? в чем смысл жизни? для чего существуем? ..
Ответы, которые на эти вопросы давались и даются, представляются мне одинаково мнимыми, будь они эсхатолого-религиозными или историко-секуляризованными. Спасительный же в других случаях агностицизм в данном случае тоже не может помочь, потому что вместо ответа возвращает вопрошающего к исходному пункту, - к неведению, вызвавшему самый вопрос. Может быть, в утешение агностикам, следует сказать словами Андрэ Мальро, бывшего министра культуры во Франции: "Человек своего века, я - агностик, но верю, что агностическая цивилизация не переживет (нашей эпохи)".
Отсюда, от отсутствия ответа на главное, на мой взгляд, и неудовлетворенность, миросозерцательная и психологическая, мизантропия и неуверенность, чтобы не сказать taedium vitae, даже у самых альтруистических и жертвенных энтузиастов. И мое мироощущение, будучи безрадостным, было бы неправильно объяснять привычной ссылкой на возраст. Конечно, в известном смысле я "пережиток" своего времени, своих сверстников и почти всего идейного и политического своего окружения. Отчасти именно поэтому и считал я нужным зафиксировать и интимную сторону конечного итога своего жизненного опыта. Когда я сознательно вступал в жизнь, она была
Р. S. На стр. 203 и следующей рассказано о том, как я совершенно неожиданно для себя попал в нью-йорский еженедельник Тайм благодаря письменной интервенции проф. Спэкмэна из Боулдера, о которой я ничего не знал. А несколькими страницами ниже, в общей характеристике Тайм, упоминая о положительных сторонах журнала, я говорю о "сравнительном отсутствии кумовства" и проч. Придирчивый критик или недоброжелатель, да и не они только, могут увидеть здесь явное противоречие: Спэкмэн приходился зятем главному управителю Тайм, Матюзену. Но это лишь видимость противоречия, потому что в своем рассказе я забыл упомянуть о факте, сыгравшем едва ли не большую роль, чем рекомендация зятя Матюзена.
Незадолго до письма Спэкмэна своему шурину вернулся из Москвы с совещания союзников американский представитель Аверел Харриман и при встрече с руководителем Тайм, - если не {265} ошибаюсь, то был председатель корпорации Тайм Джеме Линен - Харриман высказал недовольство, что Тайм недостаточно осведомляет своих читателей о советской России. Он, передавали, сказал: "Вы должны организовать у себя подобие существующего в Государственном Департаменте "русского стола" или подотдела, который собирал бы материал о положении в России из разных источников и подвергал бы его анализу и интерпретации здесь, в Нью-Йорке. Это служило бы дополнением и поправкой к тому, что доходит официальным путем чрез жесточайшую советскую цензуру". Тайм внял этому совету и решил организовать русский подотдел или "стол". Он был порожден суровостью советской цензуры, а я попал в Тайм благодаря совпадению во времени совета Харримана и рекомендации Спэкмэна. Без последней я, конечно, не был бы связан с Тайм - вот уже более 23-х лет. Но без того, что сказал Харриман, может быть, Тайм вообще не создал бы русский подотдел.
Р. Р. S. В примечании 39-м на стр. 227 упоминается решение Верховного Суда в Иерусалиме от 21 ноября 1968 года по делу морского офицера Вениамина Шалита. Решение того же Суда от 22 января 1970 года радикально отличается от предыдущего - по делу брата Даниила, - в котором Суд исходил из талмудического толкования, что евреем считается рожденный еврейкой или принявший иудейскую религию.
В нынешнем решении Верховный Суд отступил от такого биологически-религиозного толкования и признал детей Шалита подлежащими регистрации евреями, невзирая на то, что их мать была и осталась христианкой. Это совпало с тем, что я отстаивал в своем докладе о брате Данииле и что вызвало всеобщее неодобрение: не только со стороны сионистов и верующих, моих недругов и приятелей. Один из последних, при обмене мнениями по телефону, объяснил мне мое мнение ничем иным, как "традицией ненависти к Израилю". Теперь в склонности к той же "традиции" должны быть заподозрены четверо членов Верховного Суда (из пяти).
Январь 1970 г.
М.В.
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
А
Абрамович Р., 182, 188, 202, 217, 221, 260, 263.
Авксентьев H., 10, 23-27, 32, 40, 42, 43, 46, 48, 54, 55, 57, 65, 72, 75, 76, 80, 81, 86, 88, 107, 113 -115, 117, 152, 164, 167-169, 171, 173, 174, 197, 201, 220, 224, 235, 241, 267.
Авраам, прародитель, 226.
Адлер, Советский антифашист, 175.
Адлер Ф., 28.
Азеф E., 235, 257.
Айзенгауэр Д., 182, 213.
Алданов M., 42, 50, 97, 99, 101, 102, 119, 135, 138, 163, 164, 166, 167, 175, 193, 251, 257.