Год в Касабланке
Шрифт:
Как-то раз Рашана приготовила курицу по-индийски по рецепту своей бабушки. Ее было так много, что я положил часть в судок и понес к хижине Хичама Харасса, чтобы угостить его. Старик был единственным из всех моих знакомых марокканцев, кто любил такую острую пищу. На узкой улочке рядом с его домом стояли два человека. Было очевидно, что они пришли сюда не с визитом вежливости. Один из них размахивал блокнотом и громко выкрикивал оскорбления. В руках второго был старый переносной телевизор, принадлежавший филателисту. Жена Хичама о чем-то умоляла
— Пропади они пропадом, — сказал старик, как только увидел меня. — В следующий раз они последнюю рубашку с меня снимут.
Я предложил ему одолжить денег, если нужно. Он поблагодарил меня.
— Пророк сказал, что ростовщики — ниже воров. Это тупые создания, но я еще тупее, поскольку занял у них деньги.
Однажды утром я увидел Хамзу, сидевшего в одиночестве в саду у ненастоящего колодца, построенного им самим. Он обхватил голову руками и был так расстроен, что чуть не плакал. Я решил не беспокоить его. В полдень, встретив Османа, я спросил у него, все ли в порядке.
— Хамза скоро умрет, — сказал он.
— Что с ним, он болен?
— Это хуже, чем болезнь, — ответил сторож и провел пальцем поперек горла.
— То есть кто-то хочет его убить?
— Возможно.
Да уж, типичный восточный разговор. Будучи все же человеком посторонним, я попросил Османа пояснить мне суть.
— Хамза видел сон. Ему приснился человек, ехавший на верблюде через пустыню.
— И?
Осман удивленно посмотрел на меня:
— Разве этого недостаточно?
— Не знаю, но думаю, что нет.
— Каждому известно, — резко сказал сторож, — что тому, кому приснилось такое, недолго осталось жить.
На следующее утро я снова увидел Хамзу. Он с мрачным видом убирал листья в садовом дворике. Я завел с ним разговор о его сне.
— Что будет без меня делать моя семья? Они же умрут с голоду! — сокрушался сторож.
— Я уверен, что ты не умрешь. Это всего лишь сон, а многие сны не сбываются.
Сторож откинул волосы ладонью назад.
— Вот уже семь ночей подряд мне снится один и тот же сон. Нет никаких сомнений. Очень скоро я умру. Только Аллах знает точный час.
Дар Калифа погрузился в атмосферу надуманной скорби. Смешно, но когда бы я ни спрашивал об этом, сторожа вздымали вверх руки и восклицали, что такой сон, вне всякого сомнения, вещий. Они ходили вокруг дома, понурив головы, с унылыми лицами. Я спросил Медведя, могу ли я чем-нибудь помочь.
— Вы можете попросить Квандишу защитить Хамзу.
Я изумился. Всегда предполагалось, что Квандиша ненавидит меня за то, что я живу в этом доме.
— Вы можете обратиться к ней с просьбой, — настаивал Медведь. — Вдруг она послушает вас.
Все это звучало абсурдно, особенно учитывая то, что я не верил в джиннов. Как, интересно, я мог попросить спасти душу Хамзы кого-то, кого я даже не видел?
— Все очень просто, — объяснил Медведь
Камаль подтвердил, что самым простым способом увидеть джиннов было поступить так, как рассказал мне Медведь. Он вовсе не посчитал это странным и отвез меня на бойню в восточной части Касабланки. Все, кто знаком со мной, могут поручиться, что меня тошнит от вида смерти. Когда мы приехали на бойню, шел сильный дождь. Небо так затянуло тучами, что, казалось, наступила ночь. Мы выскочили из джипа и со всех ног кинулись ко входу. Но хватило и секунды, чтобы промокнуть до нитки.
Камаль объяснил старшему мяснику причину нашего визита. Я представил, что подумали бы на английской бойне, если бы услышали, что к ним пришли за свежей кровью для материализации духов. Марокканский мясник сразу же согласился, и чувствовалось, что он слышал подобные просьбы уже не раз. Он провел нас по помещению к тому месту, где забивали быков.
Вокруг пахло смертью, и все было залито кровью. Последние крики обреченных животных тонули в визге циркулярной пилы, которая, быстро вращаясь, врезалась в кость. По исламской традиции, животных на бойне оставляют истекать кровью. Их выводят из загона по одному. К животному подходят двое работников и связывают ему все четыре ноги вместе. На это уходит несколько секунд. Люди крепко держат шею сопротивляющегося быка. Короткий нож перерезает яремную вену, и процесс смерти начинается.
Я попытался было уйти, но Камаль сказал, чтобы я остался. Он объяснил, что смерть — это часть жизни и стоит увидеть, как одна жизнь кончается, а другая начинается.
Животное еще какое-то время билось в судорогах, его глаза закатились, рот исказился в последнем стоне, язык вывалился на сторону. Кровь хлестала из раны. Спазмы продолжались и после смерти. Когда бык издох, старший мясник показал мне жестом, что я могу забрать столько крови, сколько мне нужно. Я наклонился, обмакнул палец в кровавую лужу и мазнул у себя над переносицей. Чувствовал я себя мерзко.
Возвратившись домой, я заперся в комнате, в которой видел розовую слизь. В ней, по словам Хамзы, жила Квандиша. Хотя слизь могла быть знаком барака,но сторожа продолжали испытывать страх перед этим местом.
Я захватил с собой стул и просидел там б о льшую часть дня. Ставни были закрыты. В комнате пахло сыростью. Снаружи не прекращался дождь. Я не пытался заговорить с Квандишей. Бессмысленно пытаться говорить с тем, в чье существование ты не веришь.
Кровь над переносицей размазалась. Нужно было вытереть ее, но я думал о бойне. Как и многие в нашем обществе, я — ханжа. Мне нравится есть мясо, но мне противны те, кто обеспечивает меня им, и то, как они это делают.