Год в Касабланке
Шрифт:
Мастеров нам найти не удалось. Все, кого мы спрашивали, либо бросали на нас сердитые взгляды, либо предлагали прийти после Рамадана. Наверняка этим людям казалось, что я — сумасшедший, если думаю о таких вещах в завершающий период поста. Бродя по галерее, я приметил под одной из арок дворик. Внутри него было несколько антикварных магазинов, каждый из которых торговал обычным набором бронзы в стиле ар-деко, довоенной мебелью и эстампами. Всё в антикварных магазинах Касабланки, без исключения, относится к первой половине прошлого века, это — французское наследство.
Но исключение все-таки нашлось.
Я подтолкнул Камаля вперед, желая, чтобы он справился о цене.
Владелец магазина был слишком голоден, чтобы заниматься игрой в продавца и покупателя. Он сидел, согнувшись пополам, в старом плетеном кресле так, будто у него болел живот, и поддерживал голову руками. Камаль спросил его, сколько стоит стол.
— C'est cinq milles dirhams, [8] — ответил владелец магазина.
— Пятьсот долларов — это слишком дорого, — заявил мой помощник.
— Мы можем поторговаться, — сумничал я.
Но Камаль направился к выходу из магазина.
— Рамадан сделал этих торговцев жадными.
— Этот человек голоден, — возразил я. — Он будет послушной игрушкой в моих руках.
— Мы уходим, — строго сказал Камаль.
8
Пять тысяч дирхамов (фр.).
На улице мне в глаза бросилась нищенка: пожилая женщина с густой сетью морщин на лице, ее согбенное тело покрывала темно-зеленая джеллаба.Старуха привлекла мое внимание не тем, во что она была одета, и не своим внешним видом, а тем, что она держала в руках.
В ее корзинке были собраны самые прекрасные фрукты из всех, какие я только видел в Касабланке. Я видел, как она ходила от прилавка к прилавку. Продавцы не спеша и внимательно выбирали лучшее яблоко, апельсин или сливу и передавали ей с благословением. Я был удивлен, поскольку на Западе для людей, не имеющих денег, чтобы заплатить, обычно оставляют продукты второго сорта. Я подошел к одному из фруктовых прилавков и спросил владельца, почему он подарил свой самый красивый персик нищенке.
Продавец поправил бороду рукой.
— Если кто-то просит милостыню, — ответил он, — разве это означает, что ему должно доставаться все самого низкого качества? Здесь, в Марокко, у нас все по-другому.
Прошло еще два дня, и священный месяц закончился. Строгость Рамадана внезапно сменили излишества Ид уль-фитр — праздника разговения. Радость была написана на лице каждого марокканца. Подростки гоняли на родительских машинах взад и вперед по набережной Корниш, высовываясь из окон, громко сигналя и размахивая руками. Семьи представителей среднего класса прогуливались по тому же маршруту:
Я выдал сторожам премию в размере зарплаты за неделю. Они расплылись в широкой улыбке и поспешили по домам, отнести деньги женам. Этим вечером в трущобах было оживленно. На главной дороге на углях жарились бараны, от низких жаровен во все стороны трассирующими пулями летели искры. Группа музыкантов бродила по переулкам, звуки их негромкой музыки плыли над ржавыми жестяными крышами. Имам стоял посередине улицы и собирал щедрые подношения. Белая палатка напротив его мечети этим вечером была закрыта, а жившие в ней фанатики куда-то исчезли.
В полночь в дверь нашей спальни постучал Осман. Трое его малышей не без уговоров вышли вперед, держа в руках самодельные игрушки — подарки для Арианы и Тимура. Отец тряхнул их за плечи, и они неохотно забубнили марокканскую детскую песенку. На Западе уложить детей спать вовремя — священный ритуал, а на Востоке, напротив, считается, что вечер не удался полностью, пока уже глубоко уснувших детей не растолкают для того, чтобы развлечь взрослых.
Когда Осман ушел, а наши собственные дети уже громко посапывали, я спустился на веранду и сел на плетеную скамью. Празднование в бидонвилевсе еще было в полном разгаре, звуки музыки и смех согревали ночной воздух. А вокруг меня, в Доме Калифа, все спало крепким сном. Я вспомнил слова, которые однажды сказал мне Хамза, — о том, что лишь сам дом может выдать мне свои секреты, только он способен рассказать мне о своем прошлом.
И вот, когда я сидел там, я вдруг очень сильно ощутил, что Дар Калифа обладает своей собственной душой. И, как мне показалось, эта душа — нечто большее, чем просто камни и раствор извести, и дом ясно представляет себе, кто мы такие и для чего мы здесь. А может, я почувствовал вовсе и не дух дома, а присутствие самой Квандиши и ее братьев джиннов.
Камаль появился на третий день после окончания Рамадана. Глаза его были ясными, и он опять был уверен в себе.
— Я нашел вам муалема,мастера, который будет класть терракотовую плитку.
— А как ты узнал, что он подойдет?
— Потому что он сумасшедший.
В ту ночь мне хорошо спалось. Мне показалось, что все наши несчастья теперь остались позади. Я уговорил банк в Лондоне выдать мне небольшой кредит, а Рамадан уже закончился. Уткнувшись лицом в подушку, я возблагодарил Бога за удачу, а джиннов за то, что они оставили нас в покое.
Но как раз в тот момент, когда я погружался в глубокий спокойный сон, я почувствовал чью-то руку на своем плече.
— Кто это?
— Это я.
— Кто я?
— Я… Камаль.
Я пошарил рукой в поисках часов.
— Сейчас три часа ночи.
— Знаю.
— А в чем дело?
— Одевайтесь, — сказал Камаль. — Нужно ехать покупать песок.
В любой другой стране мира люди покупают песок в то время, когда открыты магазины. И обычно это не глубокая ночь. Я постарался обратить на это внимание Камаля, пока мы ехали через пригороды, а затем по дороге, идущей вдоль берега.