Год Людоеда
Шрифт:
А что же ее бывший муженек и отец ее единственной родной дочурки Людочки — «законник» Лазарь Вершков — оставит в настоящей беде? Да никогда! Он ведь настолько безбашенный, что готов, кажется, любую шишку завалить, стоит ему только разозлиться хорошенько. Ну а уж как позлить суматохинского авторитета, кроме нее, наверное, вряд ли кто-то лучше знает. Главное, ей самой понять, что это действительно необходимо.
Да и клоповцы, надо полагать, не оставят маму Ангелину без своих кулаков и бензопил. Они ведь друг про друга уже достаточно много знают, чтобы не бросать компаньона на произвол судьбы, а позаботиться о ее покое и процветании. Хотя что все эти мелкотравчатые насекомые по сравнению с ее главным защитником, а когда-то одноклассником,
Ангелина часто жалела о тех внешне безалаберных, но по-деловому необычайно выгодных и плодотворных временах, когда в начале девяностых имелась возможность учредить контору по международному усыновлению чуть ли не при пункте приема вторсырья или общественной уборной. Тогда славная радетельница детства потрудилась на славу. Благодаря нескольким десяткам удачно сплавленных за рубеж деток Шмель смогла приобрести элитную, как тогда стали выражаться, трехкомнатную квартиру в старом фонде на столь милом ей Марсовом поле, двухэтажный коттедж со всеми удобствами на берегу третьего Суздальского озера, новехонькую «восьмерку», обстановку, бытовую аппаратуру и прочие мелочи, а также открыла валютный счет в России и Франции. Кроме того, бескомпромиссная защитница детских судеб приобрела двухкомнатную студию в Париже в районе Трокадеро, что давало ей право на постоянную визу и беспрепятственный въезд в этот очаровавший деятельную госпожу город — законодатель всемирной моды.
Практичная женщина сдавала свою скромную недвижимость во Франции клоповцам, имевшим в Европе свои криминальные интересы, коттедж арендовала пожилая финская писательница и издательница, родившаяся и выросшая в этих местах, а в квартире разместился представитель американской религиозной секты.
В усыновлении, произведенном за деньги, а по сути — продаже детей, Шмель старалась не усматривать ничего дурного, ведь в большинстве случаев новые родители должны были, по мнению Ангелины, относиться к своим приемным чадам вполне по-человечески, то есть так, как это и принято или, во всяком случае, распропагандировано на Западе. К тому же иностранцы ведь кое-что заплатили, а следовательно, также должны были беречь свою необычную покупку.
Конечно, на глаза Шмель попадались материалы завистливых и в большинстве своем нищих журналистов, в которых размазывались душераздирающие истории про западных извергов, использующих для удовлетворения своих неуемных страстей детей, вывезенных из стран угасшего социализма. В этих сюжетах приводились фотографии истерзанных ребятишек и даже их подлинные имена и фамилии. При этом авторы возмущались тем, что западные адвокаты неизменно настаивают на неподсудности приемных родителей, перелагая вину на малышей, которых, по их убеждению, настолько испортили на родине, что своим отвратительным поведением они разбудили во взрослых добропорядочных гражданах немотивированную агрессию, выразившуюся в насилии и истязании своих недавних любимцев.
А если эти выводы вполне научно обоснованны? Да и большая ли печаль в том, что двух-трех малолеток довели до ручки не у себя дома, а на чужбине? Остальным-то наверняка по-настоящему повезло, и они любимы и оберегаемы своими счастливыми мазерами и фазерами.
Одна такая история напрямую относилась к Ангелине и даже таила для нее реальную опасность. Речь шла о журналистском расследовании неугомонной Лолиты Руссо про Марию, прозванную по возвращении в Россию Азиатской. Документы на эту девочку, от которой мать-одиночка отказалась сразу после родов, из дома-интерната оформляла сама Шмель и деньги получала от узкоглазого улыбчивого торговца детьми, замаскированного под представителя одного западного благотворительного фонда, тоже Шмель. Но маневр ее
Шмель не особо обижалась на своих преследователей, да и зла она, насколько себя помнила, никогда не умела держать подолгу: так, поерепенится, посплетничает, и как рукой сняло! Единственное, что, пожалуй, все же всерьез расстраивало Ангелину, — это какая-то буквально литературная близость ее врагов к собственной ее судьбе. И то, шутка ли сказать?! Борона — муж ее одноклассницы Зинки Подопечной; Лолита — дочь Инки и Стаса Весовых: один — опять же одноклассник, другая — сокурсница по институту. Да и этот городской придурок — тоже сын одноклассницы, блаженной Вики Следовой. Вот ведь какой расклад выпадает! Ни дать ни взять — «мыльная опера»!
Глава 14. Кто такие клоповцы
Тот, кто пытался узнать историю названия селения Клопово, получал от местных жителей два ответа: одни уверяли, что это — в честь местного помещика Ионы Клопова, который эмигрировал в семнадцатом году в Париж или Лондон, другие доказывали, что в память легендарного комиссара Абрама Клопова, бескомпромиссно уничтожавшего здесь классовых врагов, пригоняемых из обезумевшей столицы сломленной Российской империи.
Недоброжелатели поселка объясняли его происхождение существованием на этом месте, не столь отдаленном от Ленинграда, фермы по разведению клопов. Данное производство, по злой молве, было организовано в тридцатые годы. Идея состояла в том, чтобы подвергать неугодные коммунистам силы террору кровососущих насекомых, которых предполагалось внедрять в квартиры «бывших», а также в представительства капиталистических стран, да и в сами недружественные державы.
«Клопиный инкубатор», как якобы называли мифический объект очередной пятилетки обитатели соседних селений, было решено строить силами заключенных. При отборе кандидатов, фактически — смертников, не учитывались ни режимы, ни сроки, ни даже статьи осужденных. В результате исполнения этого принципа из сотен зеков, периодически завозимых в Клопово, в кромешной вражде и беспределе выживали единицы. Земля поменяла брюквенный цвет на свекольный. Клопы превратились в трупоедов и раздувались до габаритов майского жука или навозника.
Война сорок первого года оборвала все эксперименты по разведению кровососов. Ушедшие в партизаны бывшие узники и охранники в одну из ледяных февральских ночей атаковали оккупированную ферму и сожгли ее дотла. Суровый мороз завершил дело. Новое племя клопов исчезло. Коварный план оказался сорван.
После победы над фашистами бывшие лагерники и краснопогонники, позабыв о всяких знаках различия, вернулись на место, где их судьбы когда-то вынужденно пересеклись. Здесь они отстроили заново жилье, восстановили хозяйство, продолжили нормальную для тех времен советскую, социалистическую жизнь.
У клоповцев имелось одно непреходящее свойство, не объясненное ни одной из историй возникновения их селения. Это была невероятная физическая сила, благодаря которой селяне становились знаменитыми атлетами и единоборцами. Практически каждый дом в Клопове был населен чемпионами и призерами по метанию молота; борьбе, толканию ядра, боксу и другим олимпийским видам спорта. Жители селения подолгу проживали в Ленинграде, фанатично тренировались, успешно выступали, заканчивали учебные спортивные заведения, сами становились наставниками молодежи и оседали в городе на Неве.