Год любви
Шрифт:
Один-единственный раз Антонита заговорила о том, чтобы остаться вместе, под конец, перед самым моим отъездом. Нельзя ли мне остаться подольше, раз уж она взяла отгул; и тихонько, почти про себя, добавила: может, я захочу остаться насовсем?
Мне нужно вернуться, ответил я. Газета, семья… О семье я упомянул вскользь, она никогда об этом не спрашивала, и я никогда ничего не выдумывал и не говорил. Но теперь хотел сказать об этом, хотел, чтобы она услышала.
Волею случая мы стояли неподалеку от фиакра, одного из тех старомодных экипажей, что предназначены для туристов. Лошадь как раз жевала сено.
«Давай
Она попросила кучера поднять верх, хотя дождя не было.
Последний раз я ездил в таком экипаже ребенком, на похороны отца, тоже с поднятым верхом и тоже не по своей воле. Тогда рядом со мной в тесном фиакре сидела моя сестра. А я мечтал, чтобы вместо сестры рядом была Инес.
Я вижу, как мы сидим в темном фиакре. Парочка, держится за руки. Кучер спрашивает, куда ехать. «Все равно куда, только поезжайте», — говорит Антонита.
Они сидят под защитой круглого верха, на вытертых кожаных подушках. Экипаж покачивается на высоких колесах, толкает их друг к другу. Ритмичная поступь лошади, то припускающей рысью, то идущей шагом, то опять переходящей на рысь. Запах старой кожи, плесени — и ее запах. Он обнимает ее за плечи, прижимается щекой к ее щеке, а фиакр все едет и едет.
Когда после долгой поездки по городу, поездки вслепую мы опять стояли на каменной мостовой, когда расплатились с кучером, я бы с превеликим удовольствием пошел прямо на вокзал. Один. Но Антонита настояла, что проводит меня. Тогда я был уверен, что из Цюриха сразу позвоню, напишу — и вскоре вернусь. Но не сделал ни того, ни другого.
Теперь меня часто одолевало искушение пойти на почтамт и заказать международный разговор — теперь, когда я был свободен и один. Но вместо этого я сидел в комнате и работал.
К тому времени заказов у меня было достаточно — вполне достаточно, чтобы обеспечить всем необходимым себя и детей. Но меня никак не оставляла навязчивая идея — непременно выработаться.
Я завел привычку вести ночной дневник. Туда я заносил все, что мелькало в голове днем, пока я сновал по делам. Эти мысли, наблюдения, воспоминания нужно было сохранить и спасти от дневной суеты. Ночью, когда я наконец-то мог посвятить себя этим записям, меня охватывало приятное ощущение, что я уже не вне себя, а целиком у себя, и даже более того — в пути. После, гуляя с собакой по сумеречным улицам ранней смены, я не испытывал никаких желаний, только усталость.
Однажды мне нужно было выполнить задание в другом городе. По дороге туда в поезде я готовился, кое-что читал. Только на обратном пути проснулся какой- никакой интерес к путешествию. Но за окном лишь давным-давно знакомые пейзажи. Поэтому в окно я смотреть не стал, закрыл глаза, уснул. А когда проснулся, увидел в купе совсем других пассажиров. Теперь напротив меня сидели пожилые супруги.
Я вижу себя на деревянной скамейке в поезде. Мужчина без багажа, но с портфелем. Он только что проснулся, чувствует, что во сне за ним пристально наблюдали.
Напротив сидит пожилой мужчина с окурком в зубах, чисто одетый, обветренное морщинистое лицо выбрито до синевы. Похоже, он чувствует себя неловко, видно, не привык к костюму, который сейчас на нем. Старается смотреть в сторону, в окно. Когда (снаружи появляются строительные площадки,
Это руки с грубыми мозолистыми пальцами, толстые ороговевшие ногти словно обстрижены слесарными щипцами. Эти неуклюжие руки с сухой, красноватой, растрескавшейся кожей он держит на коленях как инструмент, который прихватил с собой по недосмотру. Глядит в окно, сжимая зубами и губами совсем коротенький окурок. Глаза водянистые и словно бы пустые.
Женщина подле него смотрит куда-то в пространство озабоченными, маленькими глазками, на ней платье в мелкий горошек, по которому заметно, что дома ему отведено прочное место в шкафу, определенная вешалка, а может, и защитный пакет, уже который год. Один раз женщина проводит руками по штанинам мужа, смахивая пепел. Я вижу себя напротив этих двух пожилых людей. Пассажир, который следит, чтобы его не застукали, когда он смотрит на своих визави. Отвернувшись к окну, он всякий раз чувствует, как взгляд женщины осторожно, чуть ли не испуганно скользит по его лицу.
Теперь он замечает парочку наискосок напротив, по ту сторону центрального прохода. Сначала видит высоко вздернувшуюся над коленями юбку и руки, которые как раз оправляют ее. Руки на редкость тонкие и ухоженные, с длинными, покрытыми лаком ногтями. Руки и колени принадлежат девушке с высокой грудью, трепещущей под тонкой блузкой. Глядя в окно, она обхватывает своей красивой рукой локоть спутника. В профиль видны, глаза чуть навыкате, слегка подкрашенные пухлые губы.
Лицо ее спутника — «будто слеплено кое-как, без разбору, из неликвидных остатков или залежалых лицевых запасов», думает наблюдатель, глядя на угловатый раздвоенный подбородок и близко посаженные глаза. Костюм и материалом, и покроем — точно эхо, каким провинциальный городишко откликается на экстравагантную моду большого города.
Всю дорогу девушка держит мужчину под руку, меж тем как взглядом уверенно скользит по сторонам, покачивает ногой, а временами без стеснения болтает: с головы до ног супруга, мнящая себя в полной безопасности. Супруг, приятель или жених даже бровью не ведет. На одной из остановок пожилая пара выходит. Встают оба разом, не сговариваясь. Мужчина осторожно идет впереди, выходит из вагона, жена молча семенит следом.
Я опять заснул. А когда проснулся, вторая пара тоже исчезла. Я подумал, что она очень хорошенькая, он же просто урод, а она вела себя так, словно ни за что его не отпустит.
Меня одолевало уныние, не сказать, чтобы недовольство, но явное уныние.
Чтобы вытеснить, отодвинуть от себя эту безрадостную поездку, я попробовал мысленно перенестись в тот; другой поезд, который мчал по ночной Франции и меня, и всех остальных спящих и бодрствующих в коридоре и в темных купе. Булка, косынка, слезы — стучали тогда по рельсам колеса, и звучало это как залог.
Я попытался перенестись в того, другого, который впервые приехал в Барселону; старался оживить тот миг, когда он вошел в «La buena sombra». Оттого ли, что дорога была слишком коротка; чтобы достичь нужного состояния, оттого ли, что было чересчур много перерывов, вызванных остановками на всех станциях, входом и выходом пассажиров, — но я потерпел неудачу.