Год крысы
Шрифт:
Но в конце концов она решила, что Матросов совсем не заслужил, чтобы перед ним примерялись разные маски. Она должна сказать ему все открыто и прямо: она ему очень благодарна, — очень! — и крайне тронута его благородным поступком. Деньги нужны ей на время, и очень скоро она ему их вернет. Она будет рада с ним общаться и надеется, что со временем они смогут стать друзьями.
Бэха вырулил на площадку перед ангаром со стройматериалами и Ксюша увидела беспокойную очередь, торчащую из дверей, и возвышающуюся над толпой лохматую голову Матросова.
— Тебе лучше в сторонке подождать, — сказал Бэха, вытягивая ручной тормоз. —
Матросов увидел, как Ксюша выпрыгивает из фургона, и по его лицу пробежала тень. Затевая всю эту историю с деньгами, он предполагал, что они с Ксюшей познакомятся ближе и, может, даже будут дружить, но что это произойдет так быстро и при таких обстоятельствах — он никогда не думал.
Ксюша уселась на скамейку и принялась ждать. Ей было видно, как Бэха развернул фургон и подал задом к воротам ангара. Они с Матросовым скрылись, а потом оба вышли: Бэха распахнул заднюю дверцу, и Матросов доверху загрузил кузов полиэтиленовыми пакетами с алым порошком. Потом они о чем-то посовещались, Бэха запрыгнул в кабину и завел мотор, а Матросов пошел по направлению к Ксюшиной скамейке.
Загружая в фургон мешки, Матросов кое-как взял себя в руки, и решил, что самое главное сейчас — сказать Ксюше, что она ничего такого ему не должна, что он помог ей чисто по дружески, что деньги — это только деньги, и когда у нее будет возможность, она их и вернет. То есть, если бы они подружились со временем, он был бы рад, но и только! Ничего более!
Но когда он подошел к скамейке, на которой сидела Ксюша, когда она поднялась ему навстречу, и он увидел вблизи ее лицо — такое свежее, такое красивое, настолько полное жизни — все заготовленные слова сами собой вылетели у Матросова из головы. Более того, — он вдруг испытал незнакомое раньше смятение и даже страх. Как человек, решившийся прыгнуть с высокого утеса в пенистые изумрудные волны. Или парашютист, шагающий с самолетного крыла навстречу золотым квадратикам полей.
Но, странное дело, с его приближением и Ксюша вдруг почувствовала, как у нее тревожно засосало под ложечкой.
Совсем рядом она увидела его глаза, которые вблизи оказались удивительными… Была в них и мягкость, и сила, и усмешка, и вопрос, и удивление, и отвага… Чего там только не было, в этих глазах — и дышащая туманной зеленью пропасть, и слепящая хрустальной чистотой высота, и самые сокровенные надежды на счастье, и самые греховные мечты по ночам! Как будто шла-шла Ксюша беспечно по жизни и вдруг из-за угла обожгло ее жарким предчувствием того великого и страшного, что происходит между мужчиной и женщиной, которым посчастливилось по-настоящему любить.
Оба смутились так, как не смущались никогда в жизни. Но нужно было что-то делать и о чем-то говорить.
— Это ты подбросил мне пять тысяч долларов? — спросила Ксюша. И сама почувствовала, что ее слова звучат как-то слишком строго.
Матросов посмотрел в ее решительные глаза, на плотно сжатые губы и сдвинутые брови. Под его взглядом Ксюша нахмурилась еще больше.
— Ну и напрасно! — отрезала она.
— Что?
— Напрасно ты подбросил мне деньги. Я все равно не смогу их взять!
Матросов болезненно улыбнулся.
— Почему?
— Хотя бы потому, что мы с тобой совсем незнакомы! — Ксюша почувствовала, что краснеет.
Рядом с ними затормозил фургон и из кабины выглянул Бэха.
— Эй, вы! Садитесь, поедем! — крикнул
Матросов исподлобья посмотрел на Ксюшу, потом на Бэху и покачал головой: поезжай, мы остаемся.
— Ну, как хотите! — прокричал Бэха. Он захлопнул дверь, и фургон уехал.
А Ксюша и Матросов, не сговариваясь, развернулись и зашали по переулку в направлении проспекта.
Они шли быстрым шагом и оба чувствовали, что все идет совсем не так, как надо. И что вот сейчас они выйдут на проспект, и через несколько минут он повернет налево, а она направо, и случится нечто по-настоящему ужасное: они так и не найдут нужных слов, чтобы высказать свои мысли и чувства. И вместо дружбы и участия из поступка Матросова выйдет глупость и несуразность. И будет совершенно непонятно, как им дольше смотреть друг другу в глаза
— Тебе нет необходимости рисковать из-за меня здоровьем… — отрывисто проговорила Ксюша и с досадой почувствовала, что опять получается не то, что нужно. — У меня совсем не та ситуация. Я могу пойти к главному врачу, извиниться, сказать, что была не права и раскаиваюсь, просить вернуть мою Тосю в старое отделение…
Матросов как-то хмуро посмотрел на нее через плечо и ничего не ответил.
Они вышли на проспект и остановились на перекрестке.
Стоял отличный июньский день — погожий и нежаркий. Светило снисходительное к человеку солнце северных широт. На газонах зеленела трава, которую в этом году еще ни разу не косили. Стриженые тополя уже распустились полным листом, и этот лист был молодым и свежим, не успевшим устать от городской духоты и бензинового смрада.
Матросов повернулся к Ксюше, в лице его на мгновение мелькнула какая-то тень, он нахмурился и глухо проговорил:
— Это не я…
— Что — не ты?
— Ты спрашивала, не я ли бросил тебе в окно пять тысяч долларов. Так вот отвечаю: это не я!
Из переулка вышел странный мужчина в старомодном длинном плаще и широкополой шляпе и остановился у лотка с газетами.
Матросов развернулся и, как будто забыв о Ксюше, зашагал по проспекту в сторону метро. Ксюша в недоумении вытаращила глаза, потом спохватилась и поспешила за ним.
Она нагнала его не без труда, а когда поравнялась, Матросов покосился на нее через плечо и вдруг, волнуясь, заговорил совсем о другом, о чем-то потаенном и очень важном для себя.
— Я часто думаю о том, что у каждого человека в глубине души есть что-то доброе. У каждого! Даже у самого ожесточенного, даже у злодея. Какие-то сокровенные воспоминания. Что-то из детства… Из времени, когда он был счастлив…
Он бросил осторожный взгляд на Ксюшу и поморщился.
— Я не умею сказать, как следует… Но что-то светлое есть у всех. У кого-то это память о бабушке, которая его, маленького, очень любила. Любила не за то, что он красивый, или умный, или милый, как часто бывают маленькие дети, — а просто так, только за то, что он — это он, маленький человечек, ее внучок, рожденный для жизни и счастья. Любила такого, какой он есть, может быть пучеглазого, или сопливого, или в зеленке от детской ветряной оспы. Баловала потихоньку, прощала шалости… Потому что знала, сколько обид и слез ждет маленького человека в будущей жизни, и заранее жалела его… Ребенком он этого, конечно, не понимал, но, став взрослым, понял… И теперь каждый раз при мысли о бабушке лицо его невольно светлеет, а внутри становится тепло и хорошо.