Год черной луны
Шрифт:
Нам было сладостно,всегда и везде: в номере — мы ходили друг к другу в гости пить чай, слушать музыку и болтать глупости, — на пляже и набережной, в море, у входа в отель под двумя высокими эвкалиптами, где мы собирали душистые липкие шишки, в магазинах и кафе на главной грансольской улочке, и на его расползающихся по горам окраинах, и в идущей вдоль побережья электричке. Про Барселону я уж молчу.
Татка, похоже, начисто забыла о Москве, а я не стремилась напоминать: боялась спугнуть то особенное, что успело образоваться. Поэтому приезда Протопопова ждала с опаской,
В нашем отеле левое крыло, где ресторан, доверху увито плющом, перед ним бассейн, вокруг столики. Все это отгорожено от шоссе невысокой стеночкой. Там, у гипсовой нимфы с опрокинутым кувшином, Татка уселась дожидаться Протопопова. Я отправилась купаться и по дороге заметила Жузепа. Он с глубоко равнодушным видом перемещался на позицию, стратегически удобную для наблюдения за моей подругой. Та, понятное дело, старательно витала в облаках. Я посмотрела на них, усмехнулась и стала спускаться на пляж по длинной каменной лестнице. Днем она страшно раскаляется на солнце, идти босиком практически невозможно, непроизвольно поджимались пальцы, а из-за высоких перил кажется, что пропихиваешься сквозь трубу с горячим воздухом. Очень люблю жару. И запах нагретого камня.
Протопоповский рейс задержался. Он приехал, как раз когда я возвращалась с моря, и мне удалось незаметно пронаблюдать их встречу с Таткой.
То еще было кино. Заграничное. Рассказываю по кадрам.
Татка сидит, углубившись в книжку. Жузеп вьется неподалеку, проходит рядом, совсем близко. На шоссе внезапно возникает серебристая молния. Крутой вираж — взззззз! — и дорогущий автомобиль, соскочив с дороги, лихо вписывается под оливковые деревья у входа. Татка искренне ничего не замечает. Из машины выходит пружинистый, весь из себя нерусский Протопопов. Выверенным движением захлопывает дверцу. Надменно оглядывается по сторонам. Видит Татку. Подбирается сзади, наклоняется, по-хозяйски обнимает за плечи, приникает губами к щеке. Татка слегка поворачивает голову, нежно улыбается, встает. Быстрый, семейныйпоцелуй в губы. Оба, оживленно разговаривая, идут к машине, достают из багажника обалденно стильный багаж и, не замечая окружающего, в том числе страдальца Жузепа, направляются к стеклянным дверям отеля.
Одним словом, явление героя. Зажмите анус.
Впрочем, должна признать, что Протопопов картинничал на удивление недолго. Уже к вечеру он заразился нашим, по его выражению, «детским идиотизмом» и за ужином благополучно давился спаржей и падал со стула от хохота. Выходит, зря боялись. Он сделался такое же дитя природы, как и мы с Таткой, перестал важничать и почти забыл о своих деньгах, а когда вспоминал, то со вкусом их тратил. Единственное, что он себе позволял, — чуть дольше, чем нужно, зависать рукой над бумажником, выбирая кредитку. Типа, все видели? Еще не все? Ну посмотрите.
В Москве это коробило бы, а здесь легко прощалось: фигня. Да и как не любить друг друга, когда вместе купаешься в удовольствиях?
За неделю мы изрядно помотались по окрестностям Барселоны, и с нами непрерывно случались мимолетные чудеса, за которые наверняка надо благодарить Татку и Протопопова,
В общем, подозреваю, что подарки судьбы предназначались нашим любовничкам. А может, одному Протопопову. На отдыхе я увидела его по-другому и пожалела: человеку дали благополучие, а он, чтобы порадоваться жизни, должен свалить из дома за тысячи километров. Да и то без навыка плохо получается. Как будто его там заставляли сидеть, скрючившись над сундуками, а тут он наконец встал, собрался расправить плечи, вдохнуть полной грудью: сейчас, сейчас… только вспомню, как это делается…
Хоть к аппарату подключай.
Да, так о чудесах. Однажды вечером, уже измученные, мы приползли к поющим фонтанам. Честно отсмотрели представление; музыка стихла, свет погас, народ начал расходиться. Мы признались друг другу, что ждали большего, но тоже пошли вниз, к «фонтану-солисту». За два шага от него Татка жалобно сказала:
— Неужели мы так и уйдем без Меркьюри?
В тот же миг фонтан вспыхнул всеми цветами радуги и грянула знаменитая «Барселона», — дескать, просили? Пожалуйста! Нас обдало брызгами. Мы изумленно уставились друг на друга и рассмеялись: чем не магия? Усталость как рукой сняло.
В другой раз, гуляя по необыкновенному городу Жироне, мы поднялись по очень высокой лестнице и вышли на площадь перед кафедральным собором. Словно по волшебству, площадь опустела. Солнце стояло в зените, прямо над головой. Мы разлеглись на каменной скамье-парапете. Мимо нас проплывали облака. Было жарко, тихо, таинственно, и с неба лилось что-то такое особенное… пресловутая божья благодать? Создавалась полная иллюзия, что мы — первые люди на Земле. Говорить не хотелось. Потом Татка спросила что-то у Протопопова.
— Ничего не знаю, меня нет, я эмигрировал, — томно отозвался он.
Неизвестно откуда появились музыканты, гитарист и скрипач, заиграли что-то удивительно проникновенное. При первой же паузе со шпиля собора донеслась мелодичная птичья трель. Скрипач ответил похожей музыкальной фразой. Птичка спела еще, чуть по-другому. Скрипач повторил. Так они переговаривались очень долго, мы слушали как завороженные, а когда состязание кончилось, встали: ну уж на сегодня запас чудес точно исчерпан. Пора было идти, нас еще ждала обширная программа. Но музыканты, явно не желая нас отпускать, заиграли снова, и Протопопов, распахнув глаза, пробормотал:
— Моя любимая композиция! Я ее часто на гитаре играю.
Естественно, мы остались.
Конечно, в более прозаическую минуту я бы сказала: совпадение, но там это казалось стопроцентным, безоговорочным волшебством. Мы с ним сталкивались повсюду.
Событий было столько, что я не успевала опомниться. Мы отрывались по полной программе и, кстати, за пару-тройку дней с Протопоповым успели подрасти лет до пятнадцати-шестнадцати. Возвращаясь по ночам домой, мы до упора опускали окна машины и врубали на полную громкость безобразную российскую попсу. Нам это было по кайфу.