Гобелены грез
Шрифт:
Хью, получив приказ, не знал, что делать: плакать или смеяться — возложенное на него задание было безнадежно неподъемным, и он рад был бы освободиться от этого бремени, но, с другой стороны, подопечные постепенно начали разбираться в азах той науки, которую им пытались втолковывать, однако до совершенства им, разумеется, было так же далеко, как от земли до неба. Застань молодой рыцарь сюзерена на месте постоя, он, быть может, и опротестовал бы новое назначение, но сэра Вальтера там не оказалось — уехал совещаться с другими представителями сколачивавшейся армии. В суматохе и неразберихе последующих двух дней Хью так и не удалось встретиться с покровителем, зато он сумел все-таки навестить Тарстена.
Секретарь, однако, вместо того чтобы просто рассказать молодому рыцарю о состоянии здоровья архиепископа, бросился к нему чуть ли не с распростертыми объятиями, казалось, еще немного, и он пал бы ему на грудь, захлебываясь счастливыми рыданиями. Лишь в последний момент, удержавшись от этого, дьякон воскликнул:
— Хью, дорогой мой! Какой же я дурак, что не додумался послать за тобой раньше! Как я рад тебя видеть! Побегу, сообщу его преосвященству, что ты здесь. Он свободен и немедленно тебя примет.
— Как он? — спросил Хью, чувствуя, как замирает сердце. — Ему намного хуже?
— Да нет же, не хуже, — ответил секретарь. — Слава Богу, святой отец, мне кажется, даже окреп немного за последнее время, но он прямо-таки места себе не находит, поскольку думает, что негоже бросать начатое дело на половине дороги. Ах, если бы тебе удалось убедить его, что не ради его удобства, а для пользы дела ему лучше остаться в Йорке, это подействовало бы на его тело и душу почище любого бальзама.
Хью с облегчением перевел дыхание, на его губах появилась радостная и в то же время смущенная улыбка.
— Сделаю, что смогу, — сказал он. — Но Тарстен…
Дьякон благодарно всплеснул руками и помчался к высокой двери архиепископской опочивальни. Не прошло и несколько секунд, как он высунулся из нее и махнул рукой, приглашая рыцаря войти, и еще минутой позже Хью уже стоял на коленях у ложа прелата, целуя его исхудалую хрупкую руку и прижимаясь к ней затем щекою.
— Что стряслось, сын мой? — спросил Тарстен. — Почему ты не на службе? Что-то плохо?
Хью вновь поцеловал руку, затем поднял голову, чтобы посмотреть в лицо названому отцу, и с радостью увидел, что дьякон сказал правду. Нездоровая сероватая бледность кожи, столь тревожившая его в прошлое посещение, сменилась слабым румянцем, глаза, все еще запавшие и обведенные темными кругами, уже не казались тусклыми и остекленевшими. Хью улыбнулся и, смахивая скатившуюся по щеке слезу, сказал:
— Нет, со мной все в порядке.
Вымолвив это, он почувствовал, как болезненно сжалось сердце, поскольку вспомнил, что сэр Вильям де Саммервилль прорвал внешнее кольцо обороны Джернейва и осадил замок. Но Тарстен ничем тут помочь не мог, и не было никакого смысла говорить ему об этом. Хью вновь напомнил себе, как изо дня в день делал это на протяжении всех последних недель, что сэр Оливер даже волосу не даст упасть с головы Одрис, что пока он жив, шотландцам не видать Джернейва, как своих ушей. Это звучало как заклинание, но чем еще иным мог он изгнать мучительный страх из своих мыслей?
— Так что же в таком случае привело тебя ко мне, сын мой? — спросил Тарстен.
— Хотел попрощаться, поскольку, как вы знаете, армия выступает на север завтра, попросить вашего благословения и… — Хью секунду помолчал в замешательстве,
— Ах, скверный мальчишка, — довольно хихикнув, погрозил архиепископ пальцем, — не надейся, так легко вам от меня не отделаться. Насколько я понимаю, ты «сожалеешь», что я недостаточно крепок, чтобы следовать с армией. — Он беспокойно пошевелился в постели, и улыбка замерла на его устах. — Мои епископы вынудили меня принять это решение. По их словам, мое пребывание в сане архиепископа настолько важно для Церкви, что я не должен рисковать собою даже ради этой священной войны с богохульниками и осквернителями церковных алтарей. Тут они, пожалуй, правы: поскольку наш новый король не слишком крепок в вере, неудачным назначением нового архиепископа может быть нанесен гораздо больший урон Церкви, чем даже в результате войны. Тем не менее…
Он осекся и удивленно посмотрел на Хью, который энергично тряс головой.
— Я вовсе и не подумал о благе Церкви, — откровенно признался молодой рыцарь.
Губы Тарстена дрогнули.
— А-а, так ты думал, подобно Элбемарлю и Пеперелю, и даже Вальтеру, хотя уж он-то должен знать меня получше остальных, что я стану совать нос в их дела и попытаюсь командовать армией? Но я ведь понимаю, что я не воин, и ничто не заставит меня поверить в чудо, способное сотворить Александра Македонского из священника, не имеющего понятия о военном искусстве.
Он раздраженно махнул рукой. Хью поймал руку, снова поцеловал ее и, улыбаясь, сказал:
— Ах, святой отец, я сейчас попытался представить себе вас на горячем коне, в латах и с мечом в руке — вряд ли кто-нибудь осмелится утверждать, что такое могло прийти в голову нашему сэру Вальтеру.
— Тебя хлебом не корми, дай посмеяться над немощным старцем. Ты же прекрасно понимаешь, что вовсе не это я имел в виду, — криво усмехнулся Тарстен. — Я думал, что действительно сумею оказать помощь — не тем, конечно, что стану указывать, где и когда дать сражение, а воодушевляя людей на бранный труд во имя веры и Родины, наполняя мужеством их сердца, призывая отомстить за зло, которое причинили нам захватчики, — Тарстен внезапно замолчал и сокрушенно покачал головой. — Это все гордыня, — вздохнул он. — Проклятая гордыня.
Если он заговорил о гордыне, следует ожидать жестокого самобичевания, подумал Хью, с трудом сдерживая дрожь в руках.
— Отец! — взмолился он. — Простите меня за то, что я смею вас поправлять, но вы неверно все истолковываете — мы недостаточно крепки в вере, но из этого не следует, что мы не понимаем важности и значимости вашей поддержки.
— Мы — это кто?
— Элбемарль, Пеперель, сэр Вальтер, я, конечно, тоже, — пожал плечами Хью. — Вы свято верите, что Господь Бог дал вам силы, чтобы свершить то, что Им задумано, и что Он будет поддерживать вас до тех пор, пока вы не выполните вашей миссии, но для нас это далеко не так очевидно. Когда мы смотрим на вас и видим… — глаза Хью наполнились слезами, а голос дрогнул, — видим над вами длань Господню… Я, может быть, больше всех остальных боюсь потерять вас, потому что люблю всем сердцем и нуждаюсь в вас сейчас так же, как тогда когда был совсем еще ребенком. Это, может быть, покажется вам блажью, но я всегда верил, что со мной не случится ничего дурного, пока у меня есть вы. Другие же опасаются, что миссия ваша потерпит крах. Простите мне мою смелость, не думали ли вы о том, что случится с нашей армией, если вы умрете на марше?