Гобелен
Шрифт:
Однако она не подумала о том, что горевшая свеча, стоявшая позади нее на тумбочке, высвечивала ее фигуру. К тому же единственное освещенное окно на половине слуг уже само по себе привлекало внимание. Сидевшая у окна девушка казалась графу бледной тенью в ореоле распущенных пышных волос.
Удивительно, но такое покушение на его одиночество не разгневало хозяина Хеддон-Холла. Полночная тьма уже давно была его постоянной спутницей. Не желая выказывать перед слугами свою беспомощность, он заново открыл для себя дом, изучая расположение комнат и предметов в них в полной темноте. Граф приказал,
Он знал, что в парадной лестнице сорок восемь ступеней, и мог на ощупь определить, хорошо ли начищены ручки на дверях и достаточно ли тщательно отполированы дубовые панели. Как-то раз он забрел в часовню, чтобы потрогать древние фрески на стенах, и споткнулся о старинный сундук, в котором некогда хранились ризы, а теперь остались лишь следы любопытных мышей. Он на ощупь прочел фамильный девиз, вылепленный из гипса на стене столовой, прямо над камином, и даже распознал, кто есть кто, ощупав окруженные позолотой гипсовые лица короля Генриха VII и его королевы.
Он заново изучил свой сад, определяя растения по запаху, ощупывая стволы деревьев и листья кустарников.
Он не страшился темноты, но возвращение зрения воспринял с радостью. И теперь если бродил по дому или саду ночью, то лишь для того, чтобы обрести душевный покой.
Он прекрасно знал, что внушает прислуге страх. И знал, что девушка, смотревшая на него из окна, совершенно его не боится.
Бедняжка, конечно же, обделена рассудком.
А жаль, черт побери. «Тело, как у сирены, и голова, как решето» – так, кажется, выразился Симонс, в последние дни постоянно жаловавшийся на новую служанку. Граф отказывался верить дворецкому, но когда и кухарка, и храбрая малышка Мэри, самая бойкая из горничных, стали приходить к нему с жалобами на девушку, способную спалить дом по глупости, тогда пришлось признать очевидное: бедняжка действительно не в себе.
Удивительно: такая красавица – и разум младенца. Вероятно, Господь решил вознаградить бедняжку необыкновенной красотой, с лихвой искупавшей ее недостаток.
Он не мог ее уволить. Ведь она, совершенно ни на что не способная, умрет от голода. Что ж, в Хеддон-Холле уже живет один убогий. Не беда, если их станет двое…
Действительно, они вполне подходят друг другу – он, граф, и она. Алекс громко расхохотался, и Лаура, испуганная этим сардоническим смехом, отпрянула от окна.
Глава 4
Лаура шинковала лук, и из глаз ее потоками лились слезы. Неожиданно кухарка сунула ей в руки серебряный поднос.
– Отнеси графу, да смотри, не урони по дороге.
– А как же Мэри? – Лауре сейчас меньше всего хотелось встретиться с графом – ведь от нее ужасно пахло луком.
– Мэри заболела. Ты пойдешь, – сказала кухарка. Девушка со вздохом подчинилась. Миновав холл – она впервые входила в него с черного хода, – Лаура повернула налево и оказалась на широкой лестнице, по обеим сторонам которой стояли мраморные боги и богини.
Собравшись с духом, Лаура побежала вверх по ступеням. И вдруг улыбнулась, вспомнив,
Он отругал ее тогда, сказал, что лестница – не самое подходящее место для игр. Он говорил, что она могла упасть и разбиться. Лаура помнила, как смотрела ему в глаза и утвердительно кивала, когда Алекс спрашивал: «Ты меня понимаешь?» Но лучше всего ей запомнились его губы и длинные ресницы, казалось, они порхали над его черными глазами точно крылья.
Лаура замедлила шаг – поднос был тяжелым. Не так-то просто идти по лестнице с серебряным подносом, на котором, кроме чайника, громоздились блюдца с несколькими видами джема, а также фрукты нарезанные тонкими ломтиками, и накрахмаленные льняные салфетки с фамильным гербом Кардиффов.
На стенах висели картины известных художников, и Лаура узнавала многие из них – ведь в академии миссис Вулкрафт преподавали и историю изобразительного искусства.
Лестница заканчивалась широкой площадкой. Лаура подошла к массивной дубовой двери и постучала. Никто не ответил. Она немного подождала и снова постучала. И вновь тишина. Повернув бронзовую ручку, девушка открыла дверь и заглянула в комнату. В глаза сразу же бросилась широкая кровать под высоким балдахином. Но в кровати никого не было.
В следующее мгновение она увидела его. Граф стоял к ней спиной, лицом к двери, ведущей на застекленную лоджию, превращенную в маленькую оранжерею. Солнце светило в узкое стрельчатое окно, расположенное слева от него, и он был весь залит потоками света.
Как и прежде, граф был в черных бриджах, однако на сей раз надел белую шелковую рубашку, подчеркивавшую ширину его плеч. Он стоял, подбоченившись, и смотрел на сад, почему-то называвшийся зимним.
– Поставь поднос на стол, Мэри, – раздался его голос; он по-прежнему стоял спиной к девушке.
Молча выполнив распоряжение графа, Лаура принялась осматривать комнату. Раньше ей не доводилось здесь бывать, но она была наслышана о красоте и роскоши хозяйской спальни.
Напротив кровати располагался массивный камин, над которым вылепленный из гипса Орфей очаровывал диких зверей. Несмотря на внушительные размеры, скульптурное изображение Орфея не казалось слишком большим в просторной комнате. На полу лежал мягкий ковер, а в центре комнаты находился огромный круглый стол, на котором стояла хрустальная ваза с множеством роз; их аромат смешивался с запахом лавровой настойки.
Лаура еще много лет назад заметила, что Хеддон-Холл совершенно не похож на Блейкмор. В ее доме ничто не напоминало о прошлом – он был весь новенький. Полы в Блейкморе из практичного голландского дуба, а не из сияющего красного дерева. Стены обшиты деревом или покрашены – никакой замысловатой лепнины. Камины отделаны мраморными плитами, а не фресками известных мастеров. Двери – самые обычные, с медными засовами, никаких панелей с позолотой. Мебель легкая и изящная, из крашеного ореха или бука, обитая кожей или просто плетеная; здесь же – массивные комоды и столы красного дерева, почти такие же старые, как сам дом. И разумеется, в ее доме не было таких чудесных гобеленов, как в Хеддон-Холле.