Гобелен

Рэнни Карен

Алекс ее покинул, и боль казалась невыносимой.

Лаура хотела спрятаться от этой боли, но боль разрасталась и теперь была не только в ней, но и вокруг нее – она словно дышала болью. И даже комната стала частью этой боли, потому что хранила запах Алекса, хранила воспоминания о нем.

В шкафу висел его морской мундир. Кем он сейчас считается – капитаном корабля или только графом, аристократом благородных кровей? Где он сейчас? Неужели есть на свете долг более священный, чем долг мужа

и отца?

С губ ее сорвался стон.

Она вспомнила, как, проснувшись, не открывая глаз, протянула к нему руки. Но его половина постели была пуста, и только записка ждала ее на подушке – записка и свежесрезанная, в капельках росы роза.

Но плакать она не могла, лишь прижимала записку к груди, прижимала так, будто обнимала самого Алекса.

О Господи, неужели их счастью суждено было длиться лишь год? Неужели воспоминания об этом единственном годе счастья будут поддерживать ее всю оставшуюся жизнь?

Лаура закрыла глаза. Ее одолевали ужасные предчувствия. Отгоняя беду, она прижала ладони к животу и стала молиться о том, чтобы ее ребенок увидел отца живым. Пусть не живым и невредимым, а только живым.

Глава 25

– Если бы я тебя не знала, то могла бы подумать, что ты меня обманываешь.

Персиваль, подмигнув племяннице, взялся за слона.

– В шахматах обмануть довольно трудно, дорогая, если, конечно, партнер внимательно следит за игрой.

– Как это понимать, дядя? Ты даешь мне урок стратегии или просто проверяешь мою бдительность?

– Мне уже не хочется так ходить, – печально признался Персиваль, поставив слона на прежнее место.

– Просто следует внимательно следить за игрой, – с улыбкой проговорила Лаура.

– Ну вот, обидела старика…

– Глупости, – сказала Лаура. – Во-первых, ты не старик, а во-вторых, ты вовсе не обиделся. Подозреваю, что знаний у тебя гораздо больше, чем у дяди Бевила, хотя ты обожаешь разыгрывать из себя шута.

Персиваль засмеялся и одобрительно посмотрел на племянницу.

– Ты знала, чем меня утешить!

– Выходит, ты позволил дяде Бевилу узурпировать должность старшего брата?

– О нет, дорогая. Все не так. Я просто не препятствовал ему занять этот высокий пост. Не так-то легко управлять таким огромным имением, как Блейкмор. Наверное, у меня на это не хватило бы энергии.

– И тут ты лукавишь. Скорее, ты просто позволяешь дяде Бевилу думать, что он принимает решения единолично.

– Боги! Ты приписываешь мне качества хорошей жены!

Еще несколько месяцев назад Лаура рассмеялась бы вместе с дядей, но сейчас она молча посмотрела ему в глаза. Персиваль, глядя в зеленые глаза племянницы, видел в них боль, которую она тщательно от всех скрывала.

Она

очень повзрослела и изменилась, его племянница. Изменился даже ее смех – теперь он стал таким же «впалым», как ее щеки, некогда круглые. Изменилась и улыбка – теперь она была столь же бледной, как ее губы, некогда сочные. Она по-прежнему называлась Лаурой, но от прежней Лауры осталась лишь тень.

Персиваль невольно отвел глаза, он не мог вынести взгляда племянницы.

Лаура впервые в жизни задумалась о том, почему ее дядя так и не женился.

Конечно, опекунство сильно осложнило жизнь обоим ее дядюшкам, и все же эта причин не могла быть единственной. Дядя Персиваль всегда был веселым и обаятельным, но сейчас, присмотревшись к нему повнимательнее, Лаура заметила какую-то затаенную печаль в его глазах. Интересно, почему она раньше не замечала эту грусть.

Казалось, она заново открыла для себя человека, и ей вдруг подумалось: «Постичь скорбь другого невозможно, пока на собственном опыте не узнаешь, что такое страдание».

Он не удивился ее вопросу. Скорее, удивлялся тому, что она до сих пор не задавала его.

– Почему ты не женился, дядя Персиваль? – спросила Лаура, надеясь, что у него хватит мужества ответить сразу, сказать первое, что придет в голову.

Персиваль мог бы ответить вопросом на вопрос – мол, с чего бы мне желать той боли, что вижу я в твоих глазах? – и не покривил бы душой. Но он ответил по-другому и тем не менее сказал правду.

Жила когда-то женщина – очень красивая, с волосами цвета пламени и глазами зелеными, как лес. Но она предпочла старшего брата.

Лаура была потрясена его ответом – Персиваль понял это по ее глазам. В изумлении глядя на дядю, она пробормотала:

– Моя мать? Персиваль молча кивнул.

Конечно, это все объясняло: и беззаветную любовь к дочери этой женщины, и беззаветное служение этой девочке, и неизбывную печаль, тоску по той, которая давным-давно ушла ИЗ жизни.

– И у тебя никогда не возникало желания жениться? – немного помолчав, спросила Лаура.

«А у тебя бы оно возникло?» – хотел он спросить, но удержался.

– Нет, – отрезал Персиваль и тут же сменил тему: – Вот чего я действительно хочу, так это заполучить настоящего партнера. Игра в шахматы с дилетантом не может удовлетворить мое тщеславие.

– Что ж, дядюшка, давай еще попробуем, но на сей раз обещаю дать тебе серьезный отпор.

Персиваль от всей души желал, чтобы история ее любви окончилась не так трагично, и молился о том, чтобы Бевил привез из Лондона хорошие вести.

Он посмотрел на племянницу, и она, подняв голову, ответила ему долгим пытливым взглядом. Они поняли друг друга без слов.