Гобелен
Шрифт:
Здесь, в Мюнхене, в продуктовых магазинах было также пусто. Перед отъездом из Америки он читал о нехватке мыла в Германии и привез некоторый запас для семьи. Как только он вернется домой, сразу пошлет им консервы.
В отчаянии люди продавали все ценное. Йахим рассказал ему о торговце предметами искусства в Швабском районе, который устраивает такие распродажи. На следующее утро Поль отправился туда и узнал место, где перед войной в один из таких летних дней приобрел экспрессионистов, двух Керчперов и Бекмана. К его удивлению, старый владелец тоже вспомнил его.
– У нас не часто
Поль пропустил его слова мимо ушей. У владельца был заношенный пиджак и грустные глаза – возможно, он был голоден.
– У нас есть хорошие вещи из прекрасных домов, – с надеждой заверил он Поля.
Поль прошелся по маленькой галерее. Он заметил несколько интересных полотен. На одном из них был изображен пейзаж в сезанновском стиле – дорога, идущая через желтые поля в вечернем свете. Эта картина напомнила ему ту, которую он с Анной видел на выставке, куда он повел ее в их первое свидание.
– Интересный пейзаж, – заметил старик, видя его колебания.
– Да, интересный.
Что-то еще привлекло его глаз: женщина с рыжими волосами на последних месяцах беременности лежала, обнаженная, на горе красных и фиолетовых ярких персидских подушек.
– Вы не захотите это, герр… Вернер, вы сказали? Это всего лишь подделка под Густава Климта. Художник был ранен, и его очень жаль, но эта картина не для человека с вашим вкусом.
– Да, я понимаю, что это копия.
На губах женщины и в уголках глаз чувствовалась улыбка – это придавало ее породистому лицу выражение и скрытное, и обнадеживающее.
Чем дольше он смотрел на нее, тем больше она «говорила» ему. Она не была похожа на Анну, разве только волосами. И Мариан, конечно, найдет оскорбительной ее наготу с этим огромным животом. Хорошо, он повесит ее в своей гардеробной, жене не придется смотреть на нее, такую расслабленную, довольную собой.
– Я действительно хочу эту картину, – сказал он и, чувствуя необходимость объяснить, добавил: – Я покупаю то, что мне нравится.
Договорились о доставке, он вышел, чувствуя удовлетворение, которое появляется, когда получаешь желаемое. Он остановился купить газету и побрел в сторону от центра. День был пасмурный, тишину нарушало только чириканье воробьев. В этом районе было чисто. Здесь Германия, хоть и побежденная, не пострадала, и, глядя через высокие чугунные ворота на прекрасные виллы и аккуратные, сейчас голые, клумбы, он почувствовал возмущение. Во Франции деревни были разрушены, дома сожжены. Он ясно вспомнил улицу, обычную деревенскую улицу с домами, нанизанными как бусины, по обе стороны от дороги; перед наполовину разрушенным домом стояла детская коляска, и рядом с ней лежал мертвый пес с ленточкой на шее.
Но когда через минуту мимо него прошли две молодые женщины с детскими колясками, он подумал: «Это не их вина. Все эти репортажи о жестокости – пропаганда. Эти молодые немцы не более агрессивны, чем их сверстники в других странах».
Он посмотрел на часы и, решив, что еще рано, присел, чтобы полюбоваться окрестностями. Зеленые остроконечные крыши поднимались в гору. Летом они спрячутся за деревьями. Пейзаж был нежный и приятный. Поль расслабился,
«Мы должны аннулировать Версальский договор».
Ну, Йахим, конечно, согласится с этим.
«Германия должна объединить все немецкоязычные народы, Судеты и Австрию в сильную националистическую Великую Германию».
Очень возможно, что Йахиму это тоже понравится.
«Эта республика – позор. Нам нужен диктатор, который наведет порядок».
«В городах нет морали… иностранцы, евреи насилуют наших женщин… они испоганили душу народа… здравая мудрость крестьянина, которая сохранит нас и поддержит здоровье нации».
Поль отложил газету. Какая грязь! Вздор! Он снова поднял ее и прочитал опять. Может, это какая-то чудовищная, бездумная шутка, сатира, пародия?
Нет, все было предельно серьезно и горячо.
«Ноябрьское преступление, – читал он, – большинство из них евреи, которые установили республику…»
Даже это ложь. Большинство не евреи, хотя почетно, что некоторые из них были евреями. И он сидел совершенно неподвижно, глядя на милый ландшафт, а сердце громко стучало в ушах. Через некоторое время он встал и со все еще сильным сердцебиением и холодным страхом внутри медленно пошел на ланч.
Поль показал газету Йахиму:
– Я едва верю своим глазам.
Йахим, казалось, забавлялся:
– Боже мой! С чего это ты купил эту газетенку?
– Не знаю. Откуда мне было знать? Я хотел газету.
– Глупый листок. Сплетни.
– Ты это так называешь?
– Конечно. Много разорившихся и опустившихся. Им горько, и надо кого-то обвинить в своих несчастьях.
– Они не все разорившиеся и опустившиеся, – вмешалась Элизабет. – Я слышала, что говорят некоторые женщины в парикмахерской. Очень богатые женщины. Они поддерживают это сами или рассказывают о друзьях, которые поддерживают. Говорят, что у Гитлера очень влиятельные друзья, некоторые из них в Армии.
– Чепуха! Он социалист, – возразил Йахим. – Он говорит о дележе прибыли, отмене земельной ренты. Зачем богатым его поддерживать?
– Потому что у них не убудет, если он придет к власти. Он не имеет в виду их, и они это знают, – сказала Элизабет.
Йахим намазал маслом хлеб.
– Все пройдет, как только у них будет работа, – заверил он, – когда откроются фабрики, все образуется. В настоящее время глупо обращать внимание на подобную чепуху.
Ни Поль, ни Элизабет ничего не сказали в ответ.
Письма приходили через Американский Экспресс. Как обычно, отец прислал инструкции, что еще надо сделать Полю в Гамбурге перед отплытием домой. От Хенни пришло веселое письмо, рассказывающее о том, как нелегко удерживать Дэна дома, на улице очень холодно, с «красной опасностью» покончено и возобладало настоящее американское здравомыслие. Она вложила записку от Хенка, который выразил свою любовь, написав печатными буквами три слова и свое имя.
Письмо Мэг было взволнованным. Она встречается с Дональдом Пауэрсом, но родителям он не нравится. Отец считает его «легкомысленным», чего Мэг не понимает, потому что он бывает в Лорел-Хилл и такой джентльмен. Между строк прочитывался заветный вопрос: «Когда ты вернешься домой, ты поговоришь с ними?»