Гнилой хутор
Шрифт:
И снова больше века стояли на угольях Гнилого Хутора дикие заросли татарника и крапивы, пока не объявился тут новый хозяин окрестных деревень, Карл Фейнлиц, генерал гнезда Петрова, верноподданный немец из числа дельных немецких умов, развернувшихся в России с благословения царя-плотника. При Екатерине впал он в немилость и услан был в глушь, в имение: на хандру и меланхолию. Двухэтажный с колоннами дом Фейнлица, пруд с лебедями и геометрический садик сменили татарник и крапиву Гнилого Хутора.
Зол был на судьбу генерал, помилосердствовал в своей вотчине. Не было простора силам генеральским, бесился
Мимо пролегал тракт, по которому частенько вели набранных в солдаты мужиков. Выпросил генерал в столице позволение оставлять у себя мужиков на полгода для обучения солдатскому ремеслу... Рядом с имением выложил он плац, построил учебный редут - нашел отвод тоскующей душе. Славно муштровал он рекрутов, трех-четырех из десяти запарывал насмерть. Зато однажды на параде в столице, уже в мундирах и при оружии, прошлись его мужички на изумление всего генеральства, даже сама матушка-императрица бровь приподняла.
Получил Карл Фейнлиц орден, выслужил милость императорскую. В столицу, ко двору, правда, не пустили его, но облагодетельствовали из казны. И рекрутов, на радость генеральской душе, прибавилось у старика втрое.
Терпения у крепостных мужиков Фейнлица хватило до слухов о явлении царя-спасителя. Ждали его со дня на день. Росла сила Пугачева, росли кругом отчаянные слухи. Гомон пошел по деревням, только искру кинь вспыхнет бунт, как порох. Упала искра: запорол Фейнлиц двух деревенских мальчишек, полезших через ограду подивиться на лебедей. Заголосили бабы. Вспрянули мужики - навалились с огнем и топорами на имение. Генерала-старика утопили в барском пруду вместе с лебедями и борзыми. Имение сожгли - и разошлись по домам дожидаться спасителя. Однако не дождались: сгинул Пугачев, рассеялось его войско. В деревню же пришел царский полк - и кровь потекла рекой. Только через полвека ожила деревня, и снова потянулось в ней тихое житье-бытье. На Гнилом же Хуторе век кряду в человеческий рост вымахивала крапива. Пруд зачах, летом в его котловине стояли грязь и болотная вонь...
– Плохое место, - кончил старик со вздохом.
– Уходили бы вы отсюда.
Расстались. Старик побрел дальше по дороге.
Николай с Мариной вернулись в сарай - и очутились в коридоре института.
– Что это было, Коля?
– растерянно пробормотала Марина.
– Связь времен...
– словно бы в полусне ответил Николай.
– Если мы сейчас откроем соседнюю дверь...
Чутье не обмануло его: зайдя в соседнюю комнату, он оказался на краю старого пожарища, начавшего зарастать бурьяном. Здесь тоже был день, и не трудно было найти человека, который мог рассказать о дальнейшей судьбе Гнилого Хутора.
– Да лет полтораста не селился тут никто, - сказала женщина, повстречавшаяся на околице.
– Старики говорили: гнилое место. А перед самой империалистической пришли чужие...
И снова не стали жить хуторяне крестьянским трудом. Сидели они по домам и занимались какими-то таинственными хлопотами. Иногда незнакомые хмурые мужики подводили к хутору обозы и сгружали в амбары наглухо запечатанные тюки... Наконец правда всплыла ж наружу. Странным ремеслом жили хуторяне: делали расписные коробки для "поддельных" сигар. На вид и вкус те сигары вовсе не казались поддельными, так их называли сами хуторяне.
В Старино хуторян не уважали, но частенько приходили к ним с поклоном: хуторяне наладили у себя самогонное дело. Сивуху они гнали жестокую и дешевую, так что покупателей всегда хватало.
В восемнадцатом опустела деревня Старино. Кто-то утек к Деникину, многих убедили в правоте новой власти красные комиссары, увели за собой. Гнилой Хутор и тут показал шалопутный свой нрав: жители его оказались среди мародерского отребья, у зеленых. Собрал тот мародерский отряд в сотню сабель явившийся из столицы студент-анархист Сташинский. Недолго погуляло его воинство по губернии, пропало вскоре - и прошли слухи, что отряд Сташинского не то порублен был в лесу в ночном бою белоказаками, не то в чистом поле среди бела дня расстрелян пулеметчиками с трех красных тачанок...
– Вот и вся история, - подвел итог Николай, вернувшись к Марине и закрыв за собой дверь комнаты Бориса Матвеевича Хоружего.
Он отпер кабинет Верходеевой и заглянул внутрь. Там никаких чудес не произошло: стол начальницы с двумя телефонами и декоративной вазочкой не уступил места заросшей крапивою пустоши...
– Все сходится, - едва ли не с радостью в голове произнес Николай.
– Минуло еще полвека и Гнилым Хутором стал НИИФЗЕП... Топор, намагниченный разбоем... Вот и земля... тоже намагнитилась. Понимаешь?
Марина хмуро посмотрела на Николая.
– Восемьсот лет сюда одних тунеядцев тянуло, что ж непонятного? _Зарядилась_ земля... человеческой нечистой силой.
– Выходит, не виновны все вы - Хоружий, Твертынина, ты вот... тихо проговорила Марина.
– Раз гнилое место, раз намагнитилось тут все тунеядством и подлостью за восемьсот лет, значит что же, вы все чистенькие... наивные... без вины виноватые?.. Затянуло в водоворот ничего не поделаешь... Не устояли бедные против гипноза?..
Николай оторопел:
– А я что, оправдываюсь? Кто не без греха? Нашлась слабина в душе - вот и поймали... А может ты знаешь, как теперь справиться со "щучьим велением"?
– Не надо было подачки хватать...
– А вот вас-то, которые хоть не хватали... но помалкивали - вас-то что так мало оказалось?
Помолчали, невесело глядя друг на друга.
– Того бы старика спросить, - пришла к Николаю мысль.
– Глаза у него... будто все понимал. Может, он знает... противоядие? Только бы пустили нас...
Николай толкнул дверь в первую комнату и радостно вздохнул: древняя пустошь оказалась на месте.
Старик не успел уйти далеко. Оставив Марину в дверях сарая, Николай кинулся его догонять.
– Дедушка, что делать теперь?
– спросил он, переводя дух.
– Этот Гнилой Хутор еще триста лет стоять будет. Столько еще народу... испортит... Как с ним справиться? Может, знаете?
– "Испортит", говоришь, - усмехнулся старик.
– Чистую душу, крепкую не испортишь. Только хищную да пугливую... А что, Коляя боишься?