Гнездо орла
Шрифт:
Он подошел и пригласил ее на очередной тур непрерывно порхающего по залу вальса. Держа ее руку, он почувствовал, как она напряжена.
— Неужели вы все не видите?! — прошептала она, подняв на Альбрехта чудно блестевшие глаза. — Неужели человек должен потерять сознание у всех на глазах, чтобы поняли, как ему плохо?
— Он не ребенок… — пробормотал Альбрехт, внезапно ощутив отчаянную злость. Ему захотелось подхватить Ингу на руки и, прижав к себе, бежать отсюда прочь.
Но он уже знал ее следующую реплику:
— Попроси
Она быстро пошла через зал.
Лея они догнали уже на верхней ступеньке лестницы, держащимся за перила обеими руками. Охрана была рядом и наготове. Втроем они осторожно спустились на первый этаж.
— Ничего, спасибо, я сам… — бормотал Роберт, утирая мокрое лицо. — Выйду, подышу.
Дежурный распахнул перед ними входные двери, и приятно дохнуло острой морозной свежестью. Они вышли в треугольник света, в многолюдье охраны, журналистов и зевак, ожидающих зрелища разъезда блистательного собрания.
Кортеж румынского короля расположился справа от парадного входа, перекрыв доступ к небольшому скверу, упиравшемуся аллейкой в боковую стену мэрии, и Альбрехт, оглядевшись, указал Лею этот путь в относительное и необходимое ему уединение. Они втроем пробрались сквозь шеренгу машин. Ветер гнал из мутного света резиновую поземку, сигаретный дым, обрывки фраз полусонных охранников… Альбрехт вспомнил, что не успел даже накинуть шубку на обнаженные плечи Инги. Он еще держал ее руку…
— Его нельзя оставлять, — прошептала она.
Ответная реплика Альбрехта была точна и… бессильна, как и его рука, не способная удержать ее…
— Инга! Все это уже было в его жизни! Восемь лет назад так же бросилась за ним влюбленная девочка, обвиняя в бесчувствии весь мир! Неужели это повторится с тобой, моя нежная, моя гордая… моя самая любимая? Остановись!!!
Он больше не чувствовал ее руки и, закрыв лицо от прыгающего света фонариков, стоял, так и не поняв, куда ушел его голос — в мутный ли свет, поглотивший Ингу, или внутрь себя.
«Мой любимый,
я посреди океана, и вокруг меня океан тоски. Атлантические ветры выдули из меня все, кроме моей боли и моей любви. Теперь это одно целое, это я. Упасть бы в волны и плыть к тебе, пока хватит сил… У Анны твои глаза; Генрих так же поджимает губы и у него такая же быстрая, как судорога, улыбка. Я смотрю на них, дышу возле них и так сохраняю разум, волю жить… без тебя. Я нужна им, и я справлюсь. Только помоги мне, сделай так, чтобы я не возвращалась в Германию».
…Совсем короткое письмо, написанное на дышащей палубе океанского парохода, Маргарита в последний момент отдала Гейнцу Хаусхоферу, провожая его на нью-йоркской пристани домой. Этот листок был все, что она попросила передать Роберту.
Гейнц отдал письмо Альбрехту в Бонне, в середине декабря, и тот заставил себя возвратиться в Лейпциг, где Роберт уже две недели лежал в клинике профессора Шварца с отравлением и тяжелой депрессией.
Почти одновременно с Альбрехтом в Лейпциг прибыл Геббельс, решивший лично руководить «культурной подготовкой» города к приезду фюрера, который совершал сейчас поездку по Германии. Геббельс задумал несколько «сюрпризов», и одним из них могла бы стать выставка современных художников-авангардистов, как еще уцелевших в фатерланде, так и эмигрировавших, которых вежливо пригласили.
Отношение Гитлера к экспрессионизму во всех его формах было хорошо известно: фюрер не отрицал и не критиковал, а при первом же взгляде на «эту пачкотню» и «творческие поиски» приходил в бешенство, грозил и ругался. В этом отношении сюрприз Геббельса выглядел сомнительно. Но Йозеф напускал таинственность, обещал всем «удовольствие»…
Навестив Лея в клинике, он показал ему список участников и весело наблюдал, как Роберт, группируя имена и названия, пытается разгадать интригу или, проще говоря, суть той пакости, которая, как динамит, где-нибудь непременно заложена.
…Макс Бекман, Отто Дикс, Карл Хофер, Макс Эрнст, Карл Шмидт, Оскар Кокошка, Эмиль Нольде, Леа Грундиг, Альфред Франк…
— А если кто-то приедет сам, то спокойно уедет обратно? — уточнил Лей.
— Мы что, пираты, что ли? — засмеялся Геббельс.
— И Франк?
— Франк и не уезжал никуда. Он давно в тюрьме сидит.
Художник Альфред Франк сидел в тюрьме, министр Геббельс выглядел веселым, и Роберт, еще поразмышляв, в тот же день отправил своего курьера во Францию с приказом срочно разыскать Элеонору Карингтон, подругу художника Макса Эрнста, и передать ей, что всем, решившим принять приглашение германского МИДа, следует все же проявить осторожность; если же ее друг Макс решил показать свои работы соотечественникам, то привезти их в Германию лучше Леоноре. Хотя он понимал, конечно, что Геббельс едва ли поведет себя как «пират», и его «сюрприз» лежит в другой плоскости.
Пока Лей изучал списки, Геббельс с интересом оглядел «палату», в которой Роберта выводили из депрессии: помимо цветов и книг, в ней висело несколько картин — чистый авангард, например те же цветы и фрукты в виде частей женского тела.
Картины попали сюда с международной выставки сюрреализма, которая прошла в этом году в Париже. В ответ Геббельс и задумал собственную, держа пока и название, и «интригу» в тайне. Психиатр Шварц считал, что эти «изыски» придают энергии, лечат нервы и вообще благотворно воздействуют на уставшего, опустошенного человека, потому и купил их для своей клиники.