Гнездо орла
Шрифт:
— Ни от чего я так не устаю, как от твоих подростковых сентенций, — раздраженно поморщился Лей. — Гений суетен, но лишь до отправной точки творчества… или деяния, так, что ли, утверждал русский поэт?
— Ты читаешь Пушкина? — поразилась Маргарита.
Он усмехнулся:
— Нет, это у вас с Геббельсом пристрастие к русским авторам, а я просто от тебя защищаюсь. А величие действительно определяется масштабами содеянного, но зла или добра — о толковании этих понятий никто и никогда не договорится.
Он вдруг рассмеялся:
— О, гессовская порода! Во втором часу ночи, в спальне, полураздетая…
В шестом часу утра Маргарита вышла на большой застекленный балкон, с которого всегда, даже ночью, можно было видеть очертания гор. Она не смогла уснуть и, промучившись часа три, решила немного развеяться. Она не сразу заметила сидящую в кресле женщину в серой шубке и большой пуховой шали, а когда увидела ее, было уже поздно тихо удалиться: Магда Геббельс (это была она) молча глядела на нее.
— Грета? И ты не спишь? Посиди со мной.
Маргарита присела в кресло рядом. Только сейчас она заметила, что все лицо Магды мокро от слез.
— А я опять беременна. Хельга, Хильде, Хельмут, Хольде… Господи, зачем только я их рожаю? — Магда тихо засмеялась. — Что делает твой муж? Спит? Мой — тоже… со своей чешкой.
— Ты пьяна? — огорчилась Грета.
— Чуть-чуть… Скажи, отчего ты не рожаешь? Как тебе это удается? Постой… я знаю. Роберт бережет тебя. Чем же ты расстроена?
— Я не рояль… — Маргарита усмехнулась. — Хотя… я расстроенный рояль.
— А Роберт тебя никак не настроит? Понимаю. Но это не похоже на него. Вообще, я должна тебе сказать… — Магда живо повернулась к ней. — Он очень переменился. Он теперь другой человек А прежде… — Она махнула рукой. — И не верь никому, что бы ни болтали! Они ему не могут простить, то есть тебе!
— Может быть, вернемся в дом? — предложила Маргарита.
— Нет… Возьми мою шаль… укутайся. А мне там душно. Нечем дышать. Уеду. И разведусь. Я уже разводилась — ты знаешь. Не потому, что мой Гюнтер был старше меня, а потому, что с ним была скука. Тоска!.. О, какая была ску-ука с ним! А Йозеф ублюдок, сукин сын! Таких засранцев свет еще не видел. Но мне с ним не скучно. Не скуч-но! — Она снова засмеялась. — Прости, я болтаю… Я не очень пьяна. Мне так просто с тобой. Твой брат все-таки моралист, зануда, а ты… ты лучше всех нас. Ты вообще… другая.
Грета все же увела ее, дрожащую от холода, съежившуюся и как будто сделавшуюся меньше ростом, — эту гордую и надменную, никогда не теряющую самообладания и такую недоступную для смертных красавицу Магду, образец матери и супруги. Магда плакала, уверяла, что разведется…
Так они и встретили
За завтраком в полдень из дам присутствовали только сестры Браун. Ева, вся в светло-сиреневом, безмятежно улыбалась Адольфу, мучительно стараясь разгадать его настроение. Она уже достаточно его изучила, чтобы определить, — что он, во всяком случае, отнюдь не «на коне». Ева знала, что эту ночь он провел с Юнити.
После завтрака гости разъезжались. Гитлер планировал свой отъезд на завтра, а сегодня принимал одного за другим Геринга, Геббельса, Риббентропа, отпуская их. Лею также была назначена аудиенция, на три часа.
Роберт велел Маргарите разбудить его в девять. Она честно сделала три попытки, а потом сказала себе: «Хватит. Все». В конце концов, надоело! С тридцать третьего года одна и та же история: накануне просит разбудить, доказывает, как ему важно быть где-то вовремя, а результат всегда один — она, промучившись с ним час, два, чуть не плачет, а он спит себе… А после ей же — претензии. Однако в третьем часу она все же вернулась в спальню, дав себе слово, что это в последний раз. Очень «кстати» вспомнился вдруг какой-то английский рассказ в стиле Диккенса, где ребенок зовет свою умирающую мать и та открывает глаза, услыхав этот тихий зов из глубин своего беспамятства.
Маргарита, нервно рассмеявшись, привела в спальню детей и попросила бойкую Анхен позвать отца. Грета не особенно рассчитывала, что из этого что-то выйдет, но когда Анхен тихо произнесла «папа», стоя у самой двери, Роберт внезапно открыл глаза.
— Ты звала меня? — спросил он дочь.
Девочка посмотрела на мать.
— Тебе приснилось, — ответила за нее Маргарита.
— Да… мне приснилось, что она кричит… Ты не кричала, нет?
— Нет, папа.
Анна побежала к нему и влезла на постель.
— Папа, тебе хочется спать, да? Знаешь, что я делаю, чтобы поскорей проснуться? Вот что!
Она ловко сделала на постели «мостик», затем — кувырок.
— Попробуй!
— Хорошо, непременно, — улыбнулся Лей. — Только тут мне места мало.
— Ани, поди ко мне, — позвала дочь Маргарита. — Ты мешаешь папе. Нельзя так вести себя.
Но отец улыбался, и дочь уселась ему на живот.
— А ты что же? Иди к нам! — позвал Роберт сына.
Генрих подошел, застенчиво улыбаясь, и сел на краешек Анна тут же вскочила и, подбежав к матери, потянула ее за руку к постели. Когда Маргарита тоже присела, девочка опять заняла свое место и, довольная, оглядела всех.
— Папа, ты будешь вставать? — спросила она.
— Буду.
— А почему?
— Потому что у меня дела. Меня ждут люди.
— Ты им что-нибудь привезешь?
— М-м… как тебе сказать…
— Папа привезет им много хороших слов, Ани, — отвечала Маргарита. — А теперь слезь и принеси мне папины часы — вон те… Спасибо, детка. — Она положила часы Роберту на живот и вывела детей из спальни.
Когда она вернулась, Лей стоял у окна, видимо обдумывая что-то.
— Фюрер просил тебя быть у него в три, — коротко передала Маргарита.