Гнёзда Химер
Шрифт:
— Не Мир, — тихо сказал я. — Только ветер. Один из ветров…
— Ну если так… — протянул он.
Я был уверен, что сейчас Эбенгальф скажет, что не собирается связываться с сердитыми древними ветрами, что ему, мол, здесь жить и поэтому мои проблемы — это мои проблемы, а он умывает руки… Я здорово недооценивал этого упрямца!
— Если так, придется начать все сначала, — твердо сказал он. — Ничего, Ронхул Маггот, не бзди, не пропадем! Окна у меня крепкие, древняя работа: замок-то я не строил, он от Ургов остался… В общем, стой смирно и не дергайся — будь что будет!
Эбенгальф
Наслушавшись историй Таонкрахта о славном прошлом альганцев, я ожидал, что услышу какие-то знакомые слова — например, на латыни. Но никакой латынью там и не пахло. Какой-то марсианский речитатив, иначе и не скажешь! Впрочем, скоро мне стало не до лингвистических изысканий, и даже рев не на шутку осерчавшего ветра за толстыми стенами замка больше не заставлял меня сжиматься в испуганный комок: я уже стоял одной ногой в другом Мире, и все остальное не имело значения.
Потом что-то произошло, но тогда я не осознал, что именно, просто внезапно понял, что голос Эбенгальфа умолк, и, не раздумывая, шагнул вперед. Пламя в камине больше не казалось мне серьезным препятствием: кажется, я просто забыл, что огонь имеет свойство обжигать…
Я и не обжегся, разумеется! Просто шел вперед, пока не понял, что дальше идти невозможно: я уперся в стену, которая при ближайшем рассмотрении оказалась стеной моей собственной гостиной.
— Получилось! — сказал я вслух.
— Что у тебя получилось? — спросил из-за двери звонкий голос прекрасной леди, которая обещала мне долгую прогулку при луне и вот — не обманула! — Во что это ты одет, Макс? — весело спросила она, переступая порог.
— Да вот, наткнулся на какое-то смешное барахло в старом шкафу, — нашелся я. — Наверное, от прежних жильцов осталось. Мне нравится, но на улицу в таком не выйдешь, хотя… Кстати, я давно хотел узнать: а в Ехо бывают карнавалы?
Эпилог
Если верить трем коротеньким овальным стрелкам старых часов в моей гостиной, выходит, что я уложился примерно в пару секунд: время моего отсутствия в этом прекрасном Мире стремится к нулю.
Возвращение домой так и не стало для меня потрясением: ни в тот замечательный вечер, ни позже, под утро, когда я добрался до своей спальни и остался наедине с собой, любимым, со всеми вытекающими последствиями. Я долго лежал в постели без сна, но не сходил с ума, как следовало бы ожидать, а с незнакомой мне доселе нежностью перебирал в памяти фрагменты своей «одиссеи». Что касается обещанной тоски — без нее, конечно, не обошлось, но я уже давно научился жить так, словно это дурацкое чувство принадлежит не мне, а какому-нибудь второстепенному герою выдуманной мною истории…
Я долго не хотел — или не мог — говорить на эту тему с кем бы то ни было. Меня не покидала смутная, но не подлежащая сомнению уверенность, что древнему ветру по имени Овётганна будет приятно, если его имя останется в моем сердце, но никогда не сорвется с моих губ — разве что во сне. Удивительное дело: чтобы такой болтун, как я, несколько лет кряду молчал о таких удивительных вещах! Тем не менее молчание пришло ко мне как бы само собой, оно не потребовало от меня никаких
Коробочка с ароматным цветком, романтический подарок ндана-акусы Анабана, до сих пор лежит в одном из шкафов, заполненных всякой милой чушью, о которой я забываю через пять минут после того, как кладу на полку. Цветок по-прежнему пахнет, и иногда я позволяю себе открыть коробочку и вдохнуть этот сладкий, но совершенно чужой аромат. У него есть одно удивительное свойство, опасное и притягательное: этот запах не просто обрушивает на меня ворох воспоминаний о моих скитаниях по Хомане, но делает их такими живыми и достоверными, что я с трудом удерживаюсь от искушения немедленно выглянуть в окно и проверить: сколько солнц сияет на небе?
Семена мурбангонской травы, выразившей пожелание совершить путешествие между Мирами, я посадил далеко за городом и больше никогда не возвращался на это место. Уверен, что я траве больше не нужен. Я сделал для нее все, что мог, и теперь от меня требуется только одно: не мешать ее таинственной новой жизни.
Удивительно все же устроены люди! Большую часть времени я живу так, словно вся эта история — всего лишь предрассветный сон, тревожный, но пустой. Но иногда по ночам — не так уж часто в моем распоряжении оказывается ночь, до краев переполненная одиночеством! — я разжигаю огонь в своем камине и подолгу смотрю на пляшущие языки пламени. И порой — совсем редко, но это все-таки случается! — мне удается ощутить на щеке не жаркое дыхание пламени, а холодное дуновение далекого древнего ветра, с которым я, трусливый болван, даже не попрощался, перед тем как сбежать от его чудес.
«Овётганна», — тихо говорю я, не веря в собственную удачу, и тогда ветер небрежно взъерошивает мои волосы. Дескать, дурак ты, конечно, Ронхул Маггот, — ну да какой есть, что с тобой делать!
Приложения
Улльские боги
Знающие люди поговаривают, что уллы — не совсем люди. Говорят, они — потомки зверей кых (юпла — кунхё). Еще говорят, будто улльские «боги» — это первые юплы, которые стали жить как люди. Но никто не знает, как все обстоит на самом деле.
Уллы дают детям имена в честь своих богов. Иным именем человек этого народа называться не может. Традиция основана на распространенном среди уллов суеверии: они полагают, что после смерти каждый отправится во владения того бога, в чью честь назван, и станет вести соответствующий образ загробной жизни.
Считается, впрочем, что боги покровительствуют и живым уллам, но не всем подряд, а, опять же, исключительно тезкам.
Интересно, что улльская традиция запрещает родителям выбирать имена для своих чад по собственному вкусу. Имя новорожденного определяется только с помощью жребия. Уллы весьма справедливо полагают, что такой важный вопрос, как соединение судьбы с тем или иным богом, не должен решаться при участии глупой человеческой головы.