Гнев Мегрэ

Сименон Жорж

– Откуда он взялся, этот мсье Резон?

– Из банка… Он, уж не ведаю сколько лет, служил кассиром в филиале банка, где у хозяина был счет, это на улице Бланш… Сдается мне, он снабжал мсье Эмиля информацией… Мсье Эмиль нуждался в верном человеке, который вел бы его счета, ведь в его ремесле легко проторговаться… Мне, конечно, неизвестно, сколько хозяин положил этому счетоводу жалованья, но, почитай, кругленькую сумму, если мсье Резон оставил банк…

Мегрэ снова и снова возвращался к вечеру вторника. Это становилось каким-то наваждением. В конце концов перед

его мысленным взором явственно возник образ худощавого мсье Эмиля: вот он стоит под светящейся вывеской «Лотоса», время от времени поглядывая на часы, вот решительным шагом внезапно направляется вниз по улице Пигаль.

Мсье Эмиль шел куда-то недалеко, иначе он спустился бы в метро, оно находится всего в ста метрах. Если бы, несмотря на его неприязнь к автомобилям, ему потребовалось такси, он мог бы остановить его около кабаре, они то и дело проезжают мимо.

Своего рода план вырисовывался в мозгу Мегрэ, план небольшого кусочка Парижа, к которому его вело все. Три кабаре Эмиля Буле находились неподалеку одно от другого, и только «Пари-Стрип», управляемое Антонио, составляло исключение.

Буле со своими тремя итальянками жил на улице Виктор-Массе, совсем рядом с «Лотосом».

От бара Джо-Кечиста, на пороге которого убили Мазотти, до «Лотоса» почти рукой подать.

Банк, где у Эмиля Буле был счет, едва ли находился дальше, и мсье Резон, наконец, тоже жил в этом же квартале.

Все это немного напоминало деревню, которую Эмиль покинул не так уж давно и не без сожаления.

– У вас есть какая-нибудь догадка, кто мог назначить ему свидание?

– Клянусь вам… Помолчав, Микей добавил:

– Я тоже думал об этом, из чистого любопытства… Я люблю ясность… В моем ремесле ясность необходима, не правда ли?

Мегрэ, вздохнув, поднялся. Больше вопросов у него не было. Осведомитель дал ему кое-какие сведения, которых он не знал и мог бы не узнать еще долго, но и они, однако, не объясняли смерти Буле и тем более почти невероятный факт, что его труп два дня и три ночи прятали, прежде чем подкинуть под ограду кладбища Пер-Лашез.

– Благодарю вас, Бубе… Выходя, коротышка бросил:

– Вы по-прежнему не интересуетесь боксом?

– А что?

– Завтра будет встреча, об исходе которой у меня есть точная информация… Если хотите…

– Спасибо…

Он не дал ему денег. Микей работал не за деньги, а в обмен на некоторую снисходительность.

– Если я что-нибудь узнаю, я вам позвоню…

Примерно час спустя в своем кабинете в уголовной полиции Мегрэ что-то рисовал на листке бумаги, звонил в комнату инспекторов, требовал прислать к нему Лапуэнта.

Лапуэнту не пришлось дважды смотреть на патрона, чтобы узнать, как обстоят дела. Никак! Мегрэ сидел угрюмый, неприступный, таким он обычно бывал в самые плохие минуты расследования, когда не знаешь, с какого конца браться, и хватаешься, сам ни во что не веря, за все версии сразу.

– Пойдешь на бульвар Рошешуар, разузнаешь о некоем мсье Резоне… Это счетовод «Лотоса» и других заведений Эмиля Буле… Говорят, мсье Резон каждый вечер на сквере Анвер играет

в бильярд в каком-то кафе, не знаю, в каком, но ты его найдешь… Постарайся там как можно больше расспросить об этом счетоводе, о его привычках… Особенно я хотел бы знать, был ли он в кафе во вторник вечером, в котором часу ушел оттуда, в котором вернулся домой…

– Иду туда, патрон…

Люка в это время занимался Адой и Антонио. Мегрэ, чтобы унять нетерпение, опять погрузился в административные досье. К половине пятого эта работа ему надоела, и он, надев пиджак, пошел выпить в одиночестве кружку пива в «Дофине». Он едва не заказал вторую, и не потому, что его мучила жажда, а просто в пику своему другу Пардону, который предписал ему воздержание.

Мысль, что он не может разобраться в деле Буле, приводила его в ярость. Это становилось уже вопросом престижа. Перед его глазами то и дело возникали одни и те же картины: Эмиль Буле в темно-синем костюме стоит на пороге «Лотоса», возвращается в кабаре, звонит – безрезультатно! – по телефону, ходит взад и вперед, под безразличным взглядом гардеробщицы снова звонит, потом еще…

Ада уже вернулась домой. Антонио занимается первыми посетителями на улице Берри. Во всех четырех кабаре бармены расставляют бокалы, бутылки, музыканты настраивают инструменты, девицы в грязных комнатенках облачаются в безвкусные наряды, чтобы затем занять свои места за маленькими столиками на одной ножке.

Буле наконец дозвонился, поговорил, но ушел не сразу… Свидание должно было состояться через какое-то время… Ему назначили определенный час…

Он снова выжидал у входа в кабаре, несколько раз вынимал из кармана часы и вдруг направился вниз по улице Пигаль…

Буле пообедал в восемь вечера. Согласно заключению врача, он умер спустя часа четыре или пять, то есть между полуночью и часом ночи.

«Лотос» он покинул в половине двенадцатого.

Ему оставалось жить от получаса до полутора часов.

Итак, он не имел отношения к смерти Мазотти. Те, кто остался из корсиканской банды, Буле не знали, да у них и не было ни малейшего повода убивать его.

Наконец, никто из преступной среды не обстряпал бы это дело так, как обстряпал его убийца: он задушил Буле и хранил труп двое суток, чтобы потом с риском для себя подбросить его на улицу Рондо.

Аде ни о каком свидании зятя известно не было. Мсье Резону тоже Антонио, как он заверяет, рассказал все, что знал. И даже Микей, имевший неплохой шанс разобраться, пребывает в неведении.

Мегрэ, мрачный, уже снова сидел в своем кабинете, сжимая зубами мундштук трубки, когда в дверь постучал Люка. Вид у него был отнюдь не торжествующий, нет, он не походил на человека, которому только что улыбнулась удача.

Мегрэ лишь молча взглянул на него.

– Я не узнал почти ничего нового, патрон. Разве только одно – во вторник вечером и ночью Антонио не покидал свое кабаре ни на минуту…

Черт побери! Это было бы слишком просто!

– Я повидал его жену, она итальянка, ждет ребенка… Они занимают нарядную квартирку на улице Понтье…