Гнедич

Рыбакова Мария

так что не жалей тела, в котором каждая часть

стремится к могиле, не жалей лица,

потерянного в болезни.

Хорошо, он согласен, себя не жалко,

но как не жалеть сестру —

его не было рядом, когда она умирала,

он никогда не простит себе... О почему жизнь

состоит из одних не-прощений,

что бы со мной ни случилось —

все слишком малое наказание

за черноту души моей, скрытую ото всех,

но известную мне;

когда я

не могу заснуть по ночам,

темнота Господа кажется такой прозрачной,

а чернота из души моей разливается,

как перевернутые чернила,

затопляет всю спальню, слепляет ресницы,

и я не вижу ни темноты Господа, ни Его света.

А Елена, если заполночь все еще не спит,

слушает, как мыши в сенях шуршат,

как одинокая птица в ночи вдруг закричит,

а потом все смолкнет, – засни, засни сном глубоким и темным, без сновидений, как вода в колодце,

как земля в безлунную ночь.

Лучик света пробудит тебя утром.

Он открывает цветы, замкнувшиеся на ночь,

он ворошит перья у птиц, прикорнувших,

нахохлившихся, —

слышите, птицы: время расправлять крылья.

На рассвете Елена выходит из дома,

ступая босыми ногами по росе,

умывается и подставляет лицо солнцу;

брат еще не проснулся,

и жена брата долго спит,

а Елена уже отвязала лодку

и скользит по реке.

В полдень она входит в его дом

с ведром и тряпкой.

О ней говорят в этом городе дворники и кухарки —

мол, лучше женщины не найти, чтоб убиралась,

никогда никаких жалоб, чисто как в раю.

Она смахивает пыль с книжек, протирает полки.

Брат умеет читать, и она могла бы научиться

у попа в деревне, – но только зачем ей?

Темны эти обложки, темны и загадочны знаки.

Она протирает чернильницу, протирает перо —

его брали пальцы одноглазого барина,

ладони барина касались этой конторки.

В первый раз в жизни она думает,

что стирает не только пыль —

она стирает касанья пальцев;

и барин, которого нет в эти комнатах,

был тут утром и будет вечером,

но и сейчас что-то от него присутствует:

невидимый след, незаметный дух.

Она идет в спальню и крестится на икону;

начинает взбивать перину,

расправлять простыню, поправлять подушку,

и отпечаток одинокого тела,

сохранившийся с утра,

исчезает.

Надо все-таки вымыть эти пыльные окна!

Подоткнувши подол, она взбирается на подоконник

с

ведром и с тряпкой, еще раз засучивает рукава,

начинает тереть стекло кругами, еще кругами,

утирает пот со лба, смотрит на крыши,

простирающиеся до самой Невы

на иглу Адмиралтейства, на серебристую воду,

на облака, мягкие, славные;

потом опять как пойдет тереть,

и подышит на стекло,

и посмотрит на след своего дыхания,

и опять сотрет,

чтобы стало совсем прозрачно, совсем чисто

в квартире ученого барина.

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Он выехал в Хантоново на почтовой коляске рано утром.

Батюшков уже давно звал его:

приезжай, пойдем собирать бруснику,

будем пить вино за столом, покрытым дырявой скатертью,

вечером будем жечь свечи и гадать на Вергилии;

ничего, что уже холодает, – затопим печку;

ведь в Петербурге не увидишь красных и золотых листьев,

какие бывают осенью, не увидишь изобилья ягод,

да и мне скучно без тебя, друг.

Гнедич долго отговаривался —

мол, путешествие длинное,

встать надо очень рано, а он ведь работает по ночам, —

но наконец поехал, и конечно в путешествии его растрясло.

Когда же наконец будет Вологда?

Он и думать не мог, чтобы закусить хлебом с курицей,

которые взял с собой в узелке,

и даже на стоянках предпочитал

выходить, вдыхать свежий воздух на пустой желудок

и думать о том, как бесконечна земля

и как плавны ее холмы, которых становится все меньше,

как пусто небо, даже когда на нем есть облака.

Через несколько верст стал накрапывать дождь,

и продолжал моросить, не решаясь стать ливнем,

но и не переставая; потом иссяк.

Вдоль дороги шел нищий со спутанными волосами,

черными и седыми; за плечом котомка, в руке посох.

Проезжая мимо, Гнедич услышал песню,

но слов не разобрал.

Я мог бы остановиться, подойти к нему,

прислушаться,

если в песне были слова,

а не только завывания гласных, —

может, таков был Гомер, —

но бродяга больше похож на пьяницу,

чем на поэта – любопытство

не доведет меня до добра;

опасайся, Гнедич, сирен!

Он стал сочинять шутливый отчет

Батюшкову о своем путешествии,

представляя себя Одиссеем.

Пока на станции меняли лошадей,

он зашел в трактир, спросил себе чаю и хлеба,