Глыба
Шрифт:
И в этой свободолюбивой точке сходятся интересы светлой сильной личности и темных безликих сил. Сил сатанинских, выражаясь языком религиозным.
Именно на религию наскакивает кочетом наш матерый человечище, поскольку ей враждебно «все то, чем истинно живет теперь мир: социализм, коммунизм, политико-экономические теории, утилитаризм, свобода и равенство людей и сословий и женщин, все нравственные понятия людей… святость разума, науки, искусства». То есть: прямо цитируются тезисы всех масонских революций. Кстати, обличитель и народолюб на манифест о раскрепощении крестьян негодовал и очень притом ругался. Литературный стиль манифеста его ну не устроил. А может быть, возмутило то, что была принята программа этого Ростовцева, заики и предателя, — ведь именно Ростовцев, отказавшись
Не могла Глыба успокоиться и через 25 лет после манифеста — когда страна готовилась отпраздновать дату, Глыба публикует повесть, на сгущение красок в которой сетует даже не какая-нибудь фря, а товарищ Горький. И то ему не так, неугомонному, и это. Из дневника: «Все говорят о голоде, все заботятся о голодающих, хотят помогать им, спасать их. И как это противно». Ему противно от посягательства на эксклюзивное право любить простой народ в неподражаемом одиночестве или оттого, что бунтарь в благополучном обществе становится невостребованным и выглядит базарным мерзавчиком? (Ведь и Троцкий о Столыпине переживал: мол, еще несколько лет таких реформ, и большевики не нужны, — Победоносцев уже открыл тысячи школ для народа, а в соответствии с программой Витте с 1922 года начальное образование в России должно было стать всеобщим, но, спасибо ребятам, не дожил министр Витте и до 1912-го.)
В то время как правительство традиционно миндальничает в своих начищенных сапогах, «Московские ведомости» о доктринах доморощенного пророка напрямик говорят, что они, доктрины, «…являются открытой пропагандой к ниспровержению всего существующего во всем мире социального и экономического строя».
То-то Ильич в нем души не чаял. Или вот А. С. Суворин в «Новом времени» о попытке правительства погрозить пальцем и о писательской реакции на эту возмутительность: «…ответ расходится в заграничных газетах. Попробуй его тронь, весь мир закричит, и наша администрация поджимает хвост».
Замечено, что Запад испытывает давнюю и хроническую симпатию к творческим людям России, способным записать в дневнике: «раз навсегда надо привыкнуть к мысли, что я исключение». Тем не менее публикациям некоторых произведений непокорного писателя у себя, то есть в Европе и США, Запад методично сопротивляется. А некоторым публикациям, наоборот, не сопротивляется: повесть о кавказской войне с антироссийской правдой впервые увидела свет ровнехонько в Берлине.
Дважды совершив тур по Европе «по делам народного образования» (какие дела? какого народного образования?), наш персонаж осмелел аж. «Противна Россия, просто ее не люблю», — пишет он в дневнике, вероятно, под впечатлением от казни, увиденной в Париже. Третье же отделение обеспокоено основательностью, с какой этот чудак на букву «ч» подготовился к праведной жизни: имеет в доме типографию, «из кабинета и канцелярии устроены потайные двери и лестницы, и вообще дом в ночное время всегда оберегается большим караулом». Кстати, финансирует (40000 р.) эмиграцию в Канаду четырех тысяч (!) «сектантов-духоборов» и разъясняет царю, что «наиболее духовно развитые люди народа» как раз отходят от православия. Совсем не может молчать и требует, просто требует у царских опричников прекратить преследования участников революции 1905–1907 гг. (Интересно, каких именно участников революции он имел в виду, ведь восстание в Москве в декабре 1905 года возглавил крупный бизнесмен — поставщик императорского двора — и спонсор компартии молодой немец Николай Шмидт, а в Петербурге — знаменитый миллионер Парвус на пару с Троцким.)
…Иоанн Кронштадтский: «Господи, умиротвори Россию ради Церкви твоей, ради нищих людей твоих, прекрати мятеж и революцию, возьми с земли хульника твоего, злейшего и нераскаянного…» И это ведь о нем, о Писателе. Или Цвейг: «Не надо поддаваться обману евангелической кротости его братских проповедей, христиански смиренной окраске его речи, ссылок на Евангелие по поводу враждебной государству социальной критики. Он больше, чем кто-либо из русских, вскопал и подготовил почву для бурного взрыва».
Несмотря на социальный клекот в груди
Действительно, после темных лабиринтов писательских предложений детские фрагменты, написанные языком естественным, читаются легко и ясно. Но беспощадную прямоту в отношении Себя следует понимать скорее как предельную требовательность. Ведь иногда из-под пера его выскакивали фразы высочайшей изощренности. Из них при желании можно составить небольшой изысканный рассказ, так сказать, «произведение, исполненное ума и всяких красот», и чтобы «музыка при этом перебирала что-то странное».
(Яркая сия, но грустная история первой любви начиналась бы издалека, с этапа формирования этических и эстетических взглядов ребенка, а закончилась бы, как всегда, жестокой реальностью.)
«Египетская и римская жизнь», «статуи в возвеличивающих видах» «хорошо обделаны техникой искусства» — «весь арсенал поэтичности употреблен в дело». [Однако, это] «выражения самых пошлых католических чувств», [а некоторые] «неупотребительные подробности» [оставили] «глубокое впечатление на ребенке». [Мальчик рос], «люди, оскорбленные бессмыслицей», [и] «наилучше воспитанные люди», [их] «эстетические рассуждения», «переплетение предметов разговора»… [Сознание формируется] «этими двумя отделами людей». [Особенно запомнились] «человек с набожными наклонностями» [и] «всенародный художник». [Все же] «дряблая распущенность» [взяла верх]: «весьма низменные чувства» [мадам М имели] «воздействие на нервы» [юноши]. «В темноте, где музыки не видно, а она под сценой», [юноша испытывает] «чувство влюбления». [Но] «дама эта была очень глупа и не талантлива». [Юноша разочарован, он не может] «присутствовать при этой глупой фальши», [а в ответ на] «умственный интерес» [он получил лишь] «раздражение мозга». [И уж совсем] «не получил никаких чувств». [В итоге инвалидность]: «половая похоть» «уже умерла теперь». [Вот так], «через слуховые нервы» [он заработал] «атрофированную способность».
[Да], «такая история вся невероятная», [но поучительная]…
Художественная мысль Великого Писателя, особенно его эссеистика, нетронутая кропотливой корректурой жены, сохранила потомкам много филологического изюма. Несмотря на свою серьезность и колоссальность, этот «талантливый к словесному искусству человек» не прочь иногда и поиздеваться над читателем: «Как произведение мысли есть только тогда произведение мысли, когда оно передает новые соображения и мысли»… Он, как никто смело экспериментируя со словом, предвосхитил эпоху Велимира: «распложают в большом количестве» (в смысле, плодят), «середина ноты» и т. д.; это именно он «придумал такие звуки», неожиданно используя сдвоенные союзы: «…облек бы в соответственную форму, а или по первой теории…».
Великий Писатель, как и положено Великому Писателю, предвосхитил многие эпохи. Его умение извлечь тоненький юмор из лихой фразы («мороз подрал меня по коже») высоко оценил бы самый взыскательный обэриут.
А в вопросах взыскательности, тем более беспощадной самокритики, с Великим Писателем мало кто потягался б. Он и тут, так сказать, хорош. Признать за собой фальшивость, искусственность, уродливость — это, батюшки мои, не каждому дано. Что ж, некоторые его страницы действительно написаны в состоянии не то сильно переутомленном, не то слегка обкуренном. А может, погода влияние оказала: «Вы чувствуете, что автор глубоко полюбил и потому понял всего его для того, чтобы вложить ему вслед за этим отступление о том, что нынче какие времена пришли — того и гляди, ни за что душу загубят. Мысль сна подана была мною, но сделать козла с ранами на ногах была Федькина мысль, и он в особенности обрадовался ей. А размышления мужика в то время, как у него засвербела спина, а картина тишины ночи…».