Глупый человек

Мартиросян Ваграм

— Эх, только бы Господь исполнил мою просьбу… — вернул меня к действительности вздох девушки. — Я ж ее так люблю!

— Кого?

— Тетю. Разве я не сказала?

— Нет.

— Ой, извините, мне показалось — сказала.

— А что с ней случилось?

— Подозревают очень нехорошую болезнь.

— А сколько ей лет? — задал я традиционный вопрос.

— Наши все молодые, пятидесяти еще нет.

— А мои родители были намного старше меня. Они за последние два года умерли.

По всему было видно,

что ей это незнакомо.

— Интересно, правда, что мы с вами тут встретились? В жизни ты совсем другой, чем по телевидению.

— Все так говорят, без исключения.

Она перешла на ты. Вместо радости это пробудило во мне тревогу. Я что, опять испугался сложностей?

— А ты… — начала было Тагу.

Я так и не узнал, что она собиралась сказать, потому что тут на меня снизошло видение, и я понял, что пришел мой черед. Передо мной поплыли знакомые лица, одни удерживали меня, другие подталкивали вперед. Ноги сами понесли меня к входу, который втянул меня внутрь…

Я пришел в себя, когда услышал вопрос:

— Зачем ты пришел?

Даже не видя Его, я не мог ошибиться в том, кому принадлежал голос.

— Господи, — сказал я. — Господи, Боже мой… — Мне стало тяжело, почти невыносимо произносить слова. Какое-то время я просто ловил ртом воздух. — Добрый день.

— С добром пожаловал, — ответил Бог. — Чего ты хочешь?

— Пришел счастья для себя просить, — выдавил я из себя.

— Чего?

— Счастья, — повторил я.

— Ты с какой планеты?

— С Земли.

— Сколько тебе лет?

— Сорок пять.

— Ты что, глупец? — Я промолчал. — Ты ищешь счастья или удовольствий?

Вопрос был очень неожиданным, я надолго задумался.

— Время поисков счастья для тебя прошло.

— Ты Бог армян? Все вокруг меня только это и твердят.

— А ты армянин?

— Армянин.

— Значит, я Бог армян. — Это было для меня неожиданностью. — Разве вы сами не говорите, что Бог повсюду? И вы правы, хотя не надо понимать это буквально. Твоя просьба — просьба юноши, зрелый человек должен думать о более серьезных вещах.

— Так разве моя вина, что в Армении человек до сорока лет — ребенок, а потом — старик? Нет у нас среднего состояния зрелости.

— Во многих странах, особенно африканских, есть особые обряды инициации, благодаря которым мальчик, юноша становится зрелым мужем. Могли бы перенять у них.

— Мне уже поздно… Смерть сказала мне, что я уже умер. Ни жив ни мертв.

— А что тут удивительного, когда ты засыпаешь с медяками на веках?

Все знал.

— Это для Харона — древнегреческого божества. Между прочим, в списках нашей Смерти я не значился.

— Деньги любят все — это оказалось самым удачным изобретением человечества. Ты ввел в заблуждение «нашу Смерть». Видно, ты — в списках Харона.

— Так

Харон, стало быть, действительно до сих пор существует? То есть то, что я делал, не было игрой?

— Если ты играл, то не существует, но если действительно верил…

— Мы что, сами решаем, есть Ты или нет, все дело в нашей вере?

— Есть вещи, которые решаете вы сами.

— То есть Ты Бог, которого я представляю… по своему образу и подобию?

— Можешь думать и так.

— То есть, по-Твоему, я сам не согласен, чтобы Ты мне даровал счастье?

— Это ты сказал.

— А что же мне теперь делать?

Он на какой-то миг замолк, потом гневно спросил:

— Зачем ты пришел, чего ты хочешь?

Он что, до сих пор шутил?

— А того хочу, чтобы ты всех равной мерой мерил, а не так, чтобы одному счастье, а другому — ненастье. Я вот сколько ни мучаюсь, сколько ни тружусь, а все никак досыта не наемся, а многие, кто и вполовину моего не работают, живут себе в достатке и спокойствии.

— Ты трудился, чтобы не трудиться. От лени. А писательство — это ведь твой собственный выбор. Не сам ли ты заявлял, когда бросал высокооплачиваемую работу, что будешь жить, полагаясь на «бога романистов»? — Он засмеялся. — Ну вот, таковы возможности «бога романистов», особенно в вашей стране. Взамен ты обрел свободу, о которой многие могут только мечтать.

— Но свобода эта мне дорого стоила… Когда я месяцами не нарушал твоих заповедей, душу мою разрывал какой-нибудь давний грех, а я вдруг совершал какой-нибудь новый, еще более тяжкий, чем прежние, и хотя, сократив общение с людьми, большей частью грешил я помыслами, со временем прощать самого себя стало невозможно.

— Покуда человек жив, он грешит. Потом кается. А дети и пьяницы так вообще выплескивают все наружу. Вы, писатели, тоже. А если вы к тому же еще и пьяницы, то все, что думаете, у вас на кончике языка… или пера.

— Иногда я думаю: может, я слишком часто нарушал Твою заповедь «не суди»?

— Заповедь звучит не так. «Не судите, да не судимы будете». Невозможно жить без того, чтобы не судить, но ты должен знать, что от твоего суда ждут милости, точно так же, как, когда судить будут тебя, ты будешь уповать на чью-то милость.

— Все это слишком сложно для меня. Видимо, поэтому моим излюбленным состоянием теперь стал сон. Тем более что в это время вместе со мной спит и живущее во мне чудовище.

— Не переигрывай, ты не в театре.

— Я утратил свой смысл… От этого я люблю себя все меньше и меньше. А если я не люблю самого себя, как же я возлюблю ближнего своего? В лучшем случае, согласно Твоей заповеди, не более, чем себя самого… То есть — никак.

— Обычный кризис, который с незначительными индивидуальными особенностями, овладевает многими, чтобы не сказать всеми.