Глупышка
Шрифт:
– Я дам тебе 100 долларов, если ты все это съешь, – сказал он наконец.
Я протянула ему руку для рукопожатия. Моя рука просто утонула в его такой большой, теплой, мозолистой, но в тоже время идеальной руке.
– Ты в игре, Южанин.
Мы начали уплетать сосиски и вкусные яблочные блинчики с хрустящими краями, утопленные в масле и горячем кленовом сиропе. Вскоре мое стеснение прошло, и я спросила:
– Когда ты начал играть в бейсбол?
В ожидании его ответа я сделала большой глоток шоколадного молока.
У Бракса на лице появилось отстраненное выражение лица, и я поняла, что он пытался вспомнить, с чего все началось. Затем он слизнул кленовый сироп с пальца, и это был именно тот самый
– Когда я был маленьким мальчиком, мы жили недалеко от Фенвея и могли слышать, как мяч ударяется о бейсбольную биту, – наверное, это были приятные воспоминания, потому что Бракс слегка улыбнулся. – Мы с братьями частенько пробирались туда, и пожилой мужчина из кассы знал, кто мы, пропуская нас через черный ход. – Бракс отвел взгляд, как будто в поисках чего-то знакомого. – Я часто получал по заднице за то, что сбегал на стадион, но несмотря на это, я почти не пропускал ни одной игры, даже когда мы переехали. – Он посмотрел на меня. – Мы садились в поезд и ехали в Фенвей. Мне нравилось все на этом стадионе. Нам с братьями не нужно было ни за что платить – хот- доги, газировка, орешки и вход на стадион – все было бесплатно для нас. – Он подмигнул мне. – Я бы сказал, всему виной звуки, они притягивали меня: звук удара мяча о биту, звук мяча, попавшего в перчатку. – Он снова вернулся к еде, и мое внимание тут же привлекли его татуированные руки. – В общем, меня привлекал этот как будто “раскалывающий” звук, – он посмотрел на меня, при этом все еще жуя, затем сглотнул. – Я помню, как висел, перегнувшись через перила в другом конце поля, на протяжении всей игры, чтобы просто поймать летящий мяч. – Он провел пальцем по животу. – Потом у меня целую неделю не сходил синяк.
Я внимательно слушала, стараясь запомнить каждое сказанное им слово. Я могла сказать одно: Бракс был в своей стихии. Неважно, до или после всего плохого, что с ним случилось, потому что здесь и сейчас с бейсбольной битой в руках он был счастлив. Я практически на сто процентов уверена, что он через многое прошел, просто это не афишировал.
Он улыбнулся мне, как будто прочитав мои мысли:
– Моя семья была чертовски бедной, и когда старый добрый Святой Николай не принес мне бейсбольную перчатку на Рождество, я ее украл сам из комиссионного магазина возле нашего дома. Намного больше времени у меня заняло воровство мяча. Я прятал перчатку и мяч под своей кроватью, чтобы не дай Бог мой старик не нашел их. После этого, – он снова пожал широкими плечами, – я просто бросал мяч, каждый день – в общем, тренировался без остановки.
После его слов я попыталась представить Бракса маленьким мальчиком. Мне стало грустно от одной мысли о том, что с ним плохо обращались в детстве и что его семья во многом нуждалась. Но мне хотелось все прояснить прямо сейчас, ведь мне нравилась эта загоревшаяся искра в его глазах, поэтому я спросила:
– Могу поспорить, что ты был ужасным забиякой и очаровывал своим вот этим вот взглядом всех и вся, чтобы пройти на стадион. – Я засунула в рот последний кусочек сосиски и стала жевать, борясь с улыбкой. – А еще у тебя были кудряшки и красивые зубы, и все это было адской смесью.
Бракс слегка повернулся, чтобы заглянуть мне в глаза:
– Мммм...Так ты заметила мои глаза, кудри и зубы, да, Солнышко? И это все?
– Эго, Бостон, твое большое эго, – наказала я его. – Мы сейчас находимся в кабинке, просто переполненной твоим эго, не забывай об этом.
Бракс рассмеялся, покачал головой и положил руку на спинку кресла, на котором я сидела:
– Да, у меня были кудряшки, я их ужасно ненавидел, – он поднес руки к голове, показывая, какого размера у него была шевелюра в детстве. – Я выглядел как чувак из каменного века. А что насчет тебя? Как ты решила стать астрономом?
Я
– Я ведь тебе уже рассказывала, что отец бросил нас, когда я была маленькая, и я его совсем не помню. Но помню, что было после этого, – я взяла в руку упаковку от соломинки. – Все мы очень усердно работали, даже когда были совсем маленькими. Два моих старших брата, я и младший брат. У нас не так уж много всего было, но в детстве мы этого не замечали. В то время дед Джилли как раз ушел на пенсию из рейнджеров…
– Это что, как в техасских рейнджерах?
Я посмотрела на Бракса:
– Да, именно.
– Это чертовски здорово, Солнышко. Неудивительно, что он любит пострелять, – он кивнул. – Продолжай.
Я улыбнулась:
– Дед Джилли – это готовый литературный герой и по совместительству один из моих лучших друзей. Ну так вот, он в то время как раз только ушел в отставку, и в связи с этим доходы семьи заметно сократились. Мы начали объезжать лошадей для богатых владельцев ранчо, живущих в нашем районе. В свое время Джилли был лучшим из лучших, он мог уговорить лошадь сделать что угодно. Мама такая же, как дед, и внезапно к нам стали привозить лошадей со всего штата. Мы с братьями буквально выросли в лошадином загоне, – я пожала плечами. – У нас всегда было что покушать, а на каждое рождество была настоящая елка, мама всегда готовила тортики на наши дни рождения и дарила нам море своей любви. Единственный раз, когда я поняла, насколько бедными мы были, когда один мальчик в нашей школе сказал об этом. Ну, он смеялся над нашей одеждой и все такое.
– Дети иногда бывают маленькими ублюдками, – Бракс посмотрел на меня так, как будто мог прочитать мои мысли и увидеть, что я чувствую, как правило, все это я прятала от людей, и лишь только избранные лично мной близкие люди имели ко всему этому доступ. Такое ощущение, что прошла куча времени, прежде чем его взгляд опустился на мои губы, и я как бы подсознательно прикусила шрам на губе. Когда он наконец отвел взгляд от моих губ, его глаза стали похожи на дождь, дым и огонь – все одновременно. Взгляд был настолько проникновенным, что у меня перехватило дыхание.
– А что насчет астрономии, Грейси? – спросил он хрипло. – Ты ее всегда любила?
Я улыбнулась и внезапно поняла, что это вовсе не так уж и трудно – смотреть ему в глаза. Мои звезды были его бейсболом.
– Всю мою жизнь.
Взгляд Бракса смягчился, затем он посмотрел наверх, медленно выдохнул, снял кепку и, пропустив пальцы через волосы, сказал:
– Господи Иисусе, Грейси, – пробормотал он, снова надел кепку и посмотрел на меня.
Я недоуменно на него взглянула:
– Что?
Его улыбка вновь стала яркой и ленивой:
– Да просто ты такая чертовски другая.
Мы продолжили разговор, он был настолько легкий, увлекательный и интересный, что я потеряла счет времени, забыла, где я и цель моего здесь нахождения. Наконец, мы заказали горячий шоколад со взбитыми сливками и поболтали еще немного. Из нашего разговора я поняла, что Бракс старается сменить тему разговора, когда я касалась определенных тем, и болтал абсолютно легко и непринужденно на другие. Ну, я делала точно так же, поэтому не осуждала. Одно я знала точно: он испытал много боли в определенный момент своей жизни. До того ужасного лета перед выпускным классом у меня было все хорошо, поэтому я в какой-то мере должна быть более благодарной за свою жизнь, чем я думала. У меня, по крайней мере, была любящая семья, а вот насчет семьи Бракса я не уверена. Семья была одна из тем, которую он избегал и становился холодным. Как пруд, внезапно покрывшийся льдом. Поэтому этой темы мы едва коснулись. Но я могла сказать, могла увидеть в его красивых, напуганных голубых глазах. Возможно, в один прекрасный день, он доверит мне свои секреты.