Глубина
Шрифт:
Застолье после того, как Лялюшкин, обессилев, вздремнул сидя, рассыпалось, и шумели, и разговаривали теперь вразнобой.
Выпив шампанского, Надя «расслабила пружины», как она про себя определила состояние, когда все кажется приятным. Единственный человек, которому хотелось досадить чем-нибудь, был Еранцев. Обида точила ее — она сама, по своей воле приехала сюда, и не к кому-нибудь, а к нему. То, что Наталья, бегая вокруг стола, нет-нет да останавливала на Еранцеве встревоженно-жалостливый взгляд, лишний раз раззадоривало Надю. От бабьей жалости до любви — один шаг, вспоминала
Наде было бы легче, если бы она не знала, что она красивая. К несчастью, она знала об этом, вернее, до нее знали другие — папа, мама, дяди и тети, — и она узнала от них, что родилась красивой и не дай бог, кто ее сглазит. Так было в детстве, потом, когда она подросла, было то же самое, и до окончания школы она чувствовала себя под охраной, а в иные недели-месяцы под зоркой, опротивевшей стражей. Она и теперь-то сама себе не хозяйка, но вот взяла и бросила родителей, и на тебе — в награду получила, можно сказать, оплеуху. Хоть бы он, Еранцев, Миша, захмелел и заснул за столом, и то не обидно. Нет, сидит, изображает отягощенного неземными заботами человека, и, как ни пыталась она, Надя, отвлечь его, он ноль внимания. Хоть сквозь землю провалиться, словно она такая дурнушка, что, кроме него, за ней некому больше ухаживать.
Злясь, Надя перевела взгляд на Чалымова; вот кто, не таясь, караулит каждое ее движение, говорит глазами то, что не выразишь словами. Кадя, привыкшая обходиться с подобными всезнающими, опытными мужчинами холодно, вдруг подняла свой стакан, с вызовом посмотрела на Чалымова: выпьем! Она, растравляя обиду на Еранцева, совершенно не думая о том, каким боком выйдет ей сегодняшнее заигрывание с другими, поощряла влюбленно глядевшего на нее Чалымова.
— Эй! — вдруг вмешался Лялюшкин, заметивший, как Чалымов подмигивает Наде. — Я два приема каратэ знаю. Я тебя, йога, заставлю лбом орехи колоть!
— Не возникай, Лялюшкин, — миролюбиво сказал Чалымов. Знал, горлом Лялюшкина не возьмешь.
— А ты не бойся, выходи, — раскачался Лялюшкин. — А ты куда смотришь, Еранцев? Это черт знает что!..
— Это я предложила выпить, — с запоздалым раскаянием сказала Надя. — Что тут плохого?.. Неприлично же одной пить…
За пустячным переполохом никто не обратил внимания на Шематухина, который встал из-за стола и, сильно озаботясь, ушел куда-то.
Спустя какое-то время со двора донесся стукоток мотоциклетного двигателя, потом все утихло.
Постепенно утихало и застолье. Только Лялюшкин, спешно озираясь, искал, с кем бы чокнуться стаканами.
— Еранцев, давай за тебя, — сказал он. — Ты мне нравишься. Я тебя в обиду не дам.
Еранцев отмолчался, чтобы успокоить донимавшего его Лялюшкина, поднял стакан.
Пить
— Иди сюда, не бойся! — позвал его Лялюшкин. — Иди, друг, держи по случаю завершения…
Человек подошел и, переведя дух, спросил:
— Не знаете, куда Шематухин, бригадир ваш, поехал?
— Понятия не имею, — сказал Лялюшкин.
Еранцев спохватился гадать, куда и зачем мог отправиться Шематухин, из этого ничего не получилось.
— Подождите, вернется скоро, — сказал он.
— Ты что, трезвенник, что ли? — не отступался Лялюшкин.
Человек наконец смущенно взял протянутый стакан.
— Ну, коли так… Будем знакомы. Фонин, зоотехник… Обмываете, значит, а я боялся, что Шематухин деньги не довезет. Мы с ним здорово дербалызнули.
— Какие деньги? — меж тем уловил Лялюшкин.
— Обыкновенные. Ваши, коллективные, — улыбаясь, сказал Фонин. — У нас так быстро. Сделал дело — получай…
— Давайте лучше выпьем за знакомство! — торопливо предложил Еранцев.
— Нет уж, нет уж! — возразил Лялюшкин. — Давайте сначала разберемся!.. Деньги, говорите, получил?
— Да, — по-прежнему радостно подтвердил Фонин. — При мне… Целую сумку!
— Олухи мы с вами, ребята! — одичало огляделся Лялюшкин. — Денежки Шематухин получил, а нам ни шиша!.. Кумекаете?
— Просто задержал, — сказал Еранцев. — Компанию хотел сберечь. Ведь иначе разбежались бы!
— Чего это вы за всех заступаетесь, Еранцев? — побелев, крикнул Лялюшкин. — Какого черта!
— Э-э, тут мне делать нечего, — проговорил Фонин, успевший выпить и схватить соленый огурец. — Может, плакали ваши денежки? Три судимости… и мотоцикл мой, наверное, угнал.
Он быстро попрощался, вышел из клуба.
— Мне это очень даже не нравится, — не мог оправиться Лялюшкин. — Неужели опять без копейки домой вернусь?..
— Давайте без паники, — строго сказал Нужненко. — Вы в состоянии управлять машиной, Еранцев? Шематухина надо найти!..
Егор Митрофанович, войдя в клуб вслед за Арцименевым, ахнул.
— Опять, ей-богу, какая-то каша заваривается! Вы уж извините, — по-домашнему запереживал старик. — Не уймутся никак… Нет-нет да напакостят друг дружке. Хотя грех себя над ними возвеличивать, молодые были, чего только не творили!
— Верно, — поддакнул Николай Зиновьевич.
Егор Митрофанович успокаивающе — увидел, как встал и приготовился говорить Еранцев, — шепнул:
— Ну, этот тихий. Теперь тянуть будет, не дождешься, когда словечко молвит. Самый канительный у нас Шематухин, бригадир. Чегой-то нет его тут.
— Не рано ли розыск объявлять? — оглядев взбудораженных шабашников, сказал Еранцев. — Я никуда не поеду. Уверен, Шематухин вернется…
— На самом деле, что это вы за него горой стоите?! — придвинулся Чалымов. — Слышали, три судимости…
— Это чушь! — не сдавался Еранцев. Помолчал упрямо, с вызовом. — Посмотрите, граждане, на меня! Похож я на преступника?.. Похож, спрашиваю, на человека, который наехал на девушку и даже не подобрал ее?! Оставил там, где сбил?!