Глоток воздуха
Шрифт:
Однако их приятная беседа вскоре прервалась: в конце коридора, слева от той большой свободной комнаты, вдруг отворилась дверь и откуда-то снаружи — должно быть, из сада, как это ни странно, — появилась женщина средних лет, среднего роста и умеренной комплекции, явно обладавшая весьма посредственным характером. Она возвестила — без ненужных, с ее точки зрения, объяснений или извинений, — что они с мужем занимают «вон ту спальню чуть дальше по коридору» — то есть за комнатой с камином и как раз напротив комнат девушек. Ее муж в данный момент спит, сообщила она, и она никому не позволит тревожить его сон. Это их комната, и Джорджии нечего совать сюда свой нос!
Когда у тебя в подвале поселяются три тихие, аккуратные и ответственные молодые женщины — это одно дело; но пара немолодых супругов, одна из которых настоящая грубиянка, а второй завалился
— Вряд ли вы сможете здесь остаться, — сказала ей Джорджия, и та мгновенно осыпала ее всевозможными возражениями, требованиями и угрозами. — Хорошо, я приглашу нашего адвоката, — рассердилась Джорджия, уже не в силах сдерживаться, и пригрозила: — Уж он-то заставит вас выплатить все, что вы нам задолжали за квартиру!
Это была победа. Причем безоговорочная. Пребывая в сильнейшем раздражении, находясь в этом странном подвале, Джорджия все же сумела вспомнить убийственную фразу «выплатить все, что вы нам задолжали за квартиру», чем и сразила эту неприятную особу наповал! Потерпев поражение, та поспешила ретироваться, скрывшись за дверью оспариваемой комнаты, а Джорджия снова повернулась лицом к девушке по имени Энн и увидела перед собой ту просторную светлую рабочую комнату, полную воздуха и заманчивых обещаний. Однако, заметив в комнате той грубиянки кое-какие вещи, явно украденные наверху, она вспомнила, что хотела кое-что спросить у Энн, чувствуя к ней определенное доверие — особенно по контрасту с той противной теткой.
Джорджия рассказала девушке, что в начале прошлого лета, собираясь в длительный отпуск, она примерно за день до отъезда убрала куда-то серебряные чайные ложки. Ложки, конечно, немного необычные, но они очень ей дороги — два десятка сувенирных ложечек, коллекция, собранная еще ее бабушкой по матери, единственная фамильная драгоценность, которой удалось пережить такие превратности судьбы, как землетрясение в Сан-Франциско в 1906 году и присутствие в доме жильца, который поселился у них летом во время Депрессии и потом сбежал, унеся с собой все столовое серебро. Этими ложечками не просто постоянно пользовались; теперь, когда цена на серебро так подскочила, они еще и стали вдруг до неприличия ценными; вот она и спрятала их, чтоб лишний раз не волноваться. Вернувшись в августе, она обнаружила, что в последние минуты, наспех прибирая раскиданные вещи и рассовывая их по чемоданам, она куда-то эти ложки засунула и, видно, слишком далеко; в общем, спрятала от самой себя. Она потом искала их в течение нескольких недель, даже все ящики для обуви на чердаке обшарила и все стеллажи в подвале, пересмотрела все в кухонных шкафчиках и кладовках, но ложки так и остались недостижимы — как для воров, так и для самой хозяйки.
— Но не могла же я убрать их сюда, в подвал, верно? — недоуменно пробормотала Джорджия, понимая, что хоть это и невозможно, но все же на свете ничего невозможного нет, так что ложки и впрямь могут оказаться здесь, в этом подвале, о существовании которого никто в семье даже не подозревал.
Девушка по имени Энн молча покачала головой. Она-то знала, что никаких ложек здесь нет. Но если она и знала, где они находятся в действительности, то вслух этого не сказала, хоть и посмотрела на Джорджию с печалью во взоре. И лишь позже Джорджии пришло в голову, что ее молчание, видимо, следует воспринимать как знак того, что этот дом наконец-то полностью завершил свой переход к другим владельцам.
ЛЕТНЕЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ В ПРИМОРСКОМ ГОРОДКЕ
В воскресенье утром все они уже здесь. Они встают поздно и, зевая, бродят в пижаме по номеру мотеля. Или читают воскресную газету. Солнце бьет прямо в окна. Через некоторое время они все же выбираются из своих комнат и идут завтракать. Великое множество мужчин в полосатых штанах и дешевых кроссовках с развязанными шнурками, великое множество детишек, топающих на крепеньких ножках, обутых в белые сандалии на толстой подошве, и великое множество неулыбчивых матерей этих ребятишек устремляется к позднему завтраку. Они завтракают очень долго, поглощая одно блюдо за другим. Потом все направляются на пляж.
А на пляже каждый сам по себе,
Наступает воскресный полдень, и волны по-прежнему набегают на берег, и разбиваются, и отступают назад, и дети по-прежнему кричат и убегают от них, но людей на пляже постепенно становится все меньше. А волны все набегают, их столько же, сколько и всегда. На маленьких улочках уже взревывают автомобильные моторы. С хлопаньем открываются и закрываются дверцы машин. Потом машины начинают уезжать, уезжают, уезжают, и вот все они уже уехали. И солнце тонет, тонет, тонет в воде, и вот оно совсем утонуло. И дюны, среди которых целовались люди, теперь холодны.
Воскресным вечером людей на пляже нет, но где-то вдали виднеются костры — там еще кто-то остался, и оттуда доносится пение. И чья-то совершенно языческая собака носится по самой кромке воды. А море вдали, за набегающими на берег волнами прибоя, которые несут в себе последние отблески света, становится серым. Куда же это все уехали, где они? Разъехались по домам. По своим маленьким, ярко освещенным коробкам с искусственной жизнью. Пора спать, а на простынях в постели песок. Молитвы на ночь. Маленькие детские ножонки с широкими ступнями, слегка обожженные солнцем, смазывают лосьоном от загара. Дети засыпают, и перед глазами у них летают чайки. И волны укачивают их, обнимая своими длинными руками. Каждого по отдельности. А пляж, на котором их сейчас нет, тоже становится серым, как и море, и над ним повисает в небесах белый месяц. Месяц плывет как бы между воскресной ночью и понедельничным утром где-то вдали, над самым горизонтом, над серым морем, далеко от кромки прибоя и набегающих на берег волн, которым все это совершенно неинтересно.
ВО ВРЕМЯ ЗАСУХИ
Посвящается Джудит и Рут
Cара поливала помидоры, пристроив шланг так, чтобы вода текла прямо в канавку между пышными кустами с перепутанными ветвями, на которых в беспорядке висели томаты — зеленые, красные, желтые; и маленькие, грушевидной формы, и побольше, похожие на крупные сливы, и самой что ни на есть классической формы, — так что ей и не разобраться было, какие именно растут на том или ином из шести огромных кустов. Она съела один желтый помидорчик, похожий на маленькую грушу. У него был приятный медовый вкус с легкой кислинкой. Восхитительный горьковатый аромат помидорных листьев уже успел пропитать ей руки. Она подумала, что надо, наверное, сходить за корзинкой и собрать наиболее спелые красные и желтые плоды, но сперва все же следует полить огород, и два старых розовых куста, страстно желавших напиться, и молоденькую азалию, у которой такой вид, словно она умирает от жажды. Косые лучи предзакатного солнца пронизывали воздух, и от этого вода, бившая из шланга, казалась красноватой. Сара пригляделась и решила, что, должно быть, в водопроводных трубах скопилось слишком много ржавчины: вытекавшая из шланга вода становилась все более мутной, красновато-коричневой. Она подняла шланг повыше, чтобы вода била вверх, и стала следить за струей. Цвет воды быстро менялся, став еще темнее, почти алым. Падая на землю, вода образовывала лужицы пугающе насыщенного красного цвета, которые медленно впитывались в почву. К крану Сара не прикасалась, однако напор воды усилился сам собой. Красная струя, бившая из шланга, стала очень мощной и странно плотной на вид. И касаться этой воды совсем не хотелось.