Глориана
Шрифт:
— Чернила, бумагу, все самого лучшего качества! — кричала я окрыленно. — И пусть приготовят королевскую печать!
Дражайший король и кузен, наш брат во Христе…»
В то лето я пять или шесть раз писала ему собственноручно, советовала, ободряла, посылала молитвы и пожелания успеха и не очень обижалась, когда он не отвечал. Разумеется, он вел гражданскую войну, сражался за жизнь и трон, даже за свою столицу, которая оставалась в руках папистов. Роберт Сесил соединил отцовское провидение с донесениями Уолсингемовых
Он заглянул мне в глаза ясным и умным взором, и я прочитала подтекст.
Как раз по душе моему лорду. Если не запретить, он сейчас же помчится во Францию, а запретить — сбежит тайком, ускользнет, и я не буду знать, где он…
Летняя ночь была в разгаре, мы танцевали на берегу Темзы. Фонари сотнями рыдающих лун отражались в черной реке, когда я разрешила ему ехать.
— Если вы так желаете сражаться, милорд, — сказала я, трепеща от усилия говорить спокойно, — отправляйтесь, ради всего святого, во Фратрию!
Светлая кожа — его лучший барометр — вспыхнула румянцем изумления и радости.
— Во Францию, милостивая государыня?
— Не повторяйте моих слов, как полный болван, дубина стоеросовая! — вызверилась я.
Теперь он побагровел, сердитый закатный румянец предвещал бурю.
— Я не болван! Даже для вашей добрейшей милости!
— О, отправляйтесь во Францию и помогите королю Наваррскому отбить у папистов Париж — ведь он до сих пор король без трона!
— Будет исполнено, мадам!
Едва он умчался, появился Уолсингем с писцом и ворохом бумаг.
— Депеши, мадам, вам на подпись.
— В такой час? Дурные вести из Франции?
— Нет, Ваше Величество, все хорошо.
Но сам он был изжелта-серый, хуже обычного, впервые его сопровождала и поддерживала под руку дочь, скучная Фрэнсис, вдова Сидни.
Неужто он тоже стареет? Я грубовато попыталась его ободрить.
— Ради всего святого, милорд, эти вести из Франции, что королем стал Генрих Наваррский, должны бы согреть вашу печенку, выгнать из нее всякую хворобу! Армада разгромлена, Франция обратилась к нашей вере, можете с полным основанием утверждать, что Бог показал себя протестантом! — Я хлопнула в ладоши, подзывая слугу. — Выпьем за это?
Тонкие губы Уолсингема задрожали.
— Увольте, мадам, бумаги ждут… — И он заспешил прочь.
Я с улыбкой отослала виночерпия. Воистину, печенку старому Уолсингему греет исключительно ненависть к папистам, ни разу в жизни не видела, чтоб он пропустил хоть каплю чего-нибудь существенного. Надо послать ему моего лейб-медика, еврея Лопеса.
А пока испробуем, не поможет ли травяная настойка. Едва возвратившись к себе, я кликнула Парри.
— Где вы, мадам, где?
— Здесь, Парри, глупая, возле очага…
Она стала слепая, как крот, но ума не растеряла,
— Велите послать лорду Уолсингему настойку вербены и анютиных глазок, ту, что готовила отцу мадам Екатерина Парр.
Парри задумалась.
— Валерианы и анютиных глазок, насколько я помню, не вербены, мы еще готовили ее милорду Лестеру во время его последней болезни, так ведь?..
— Парри, проследи, чтобы приготовили настойку, и не будем ворошить прошлое…
Господь — большой шутник. Он любит с нами позабавиться.
Однако по части шуток смерть даст Ему сто очков вперед. Покуда я своими снадобьями отгоняла ее от Уолсингема, Косая нанесла мне неожиданный удар в спину. Направляясь в кладовую, чтобы распорядиться насчет лекарства для Уолсингема, Парри как шла, так и рухнула — когда к ней подбежали, она не могла ни говорить, ни шевелиться. Я навещала ее каждый день, собственноручно поила бульоном, приказывала поправляться — под страхом смерти! На третий день она открыла глаза и заговорила. Знаете, а ведь я нянчила вас в колыбели», — нежно произнесла она, опустила веки и заснула.
Я впервые об этом слышала. А теперь, когда мне о столъком хотелось бы ее расспросить, было уже поздно.
Смерть занесла свое острое лезвие и, похоже, решила выкосить всех моих близких. Следующей жертвой пал Амброз, Робинов старший брат.
— Мужайтесь, Уорвик! — говорила я его вдове Анне.
Фрэнсис Сидни взяла ее за руку, погладила заплаканное лицо.
— Господь любит вдов и заботится о них, — уговаривала она. — На все Его воля, надо терпеть.
Однако слова эти не утешали — как и юная Фрэнсис, Анна была бездетна, Амброз оказался последним в этом злополучном роду…
Super flu mi na Babylonis…
На реках Вавилонских мы сидели и плакали…
Похороны были роскошные, гроб сопровождали пятьсот плакальщиц. Я молилась и вспоминала старого Нортемберленда, каким его впервые увидела — когда он на зависть всем выступал впереди пятерых красавчиков сыновей: Джона, Амброза, Робина, Гилдфорда и Генри. Где они все? Кто бы поверил, что его род оборвется, что ни один из них не оставит потомства, кроме Робинового побочного ребенка от Дуглас, незаконнорожденного, который не может наследовать.
Отступи, смерть…
Уолсингем умер в следующем апреле, когда только-только вылезали нарциссы. Убитая горем Фрэнсис, верная дочернему долгу, убивалась теперь по отцу и снова надела траур. Бесс Трокмортон тоже рыдала. Бог весть с чего у нее случилась водянка, груди и живот, ноги и руки раздулись, мне пришлось отослать ее на поправку в деревню. Мы с Берли вместе молились и плакали о старом соратнике, после этих похорон я долго не могла отойти, и Берли пригласил меня отдохнуть в Теобалдсе.