Глобус 1976

Коллектив авторов

скребется и фыркает в ящиках. Кажется, половина города едет на Птичий рынок и везет столько живности,

что хватило бы новую планету заселить.

А что творится на рынке! Не протолкнуться в его распахнутые, сорванные с петель ворота, не протолк-

нуться среди прилавков, среди клеток и ящиков, поставленных на земле. Вот собачья площадка, самое

страшное место рынка: тут чудовищный лай, рычанье и визги, рвутся на цепях овчарки, трясут медалями

голые слюнявые боксеры,

огрызаются шпицы и фокстерьеры;-а сколько маленьких собачонок на руках,

сколько за пазухой спрятано, вот даже из рукава шубы высунулась вислоухая щенячья мордочка и

таращится изумленно... А вон там, подальше от собак, толкутся любители кошек — никогда б не поверил,

что существуют на белом свете такие кошачьи породы, такие странные кошки: то лохматые, как вывер-

нутая овчина, то голые и бесхвостые, как обезьянки, то ярко-полосатые, пятнистые, чуть не клетчатые. ..

Еще дальше расположились крольчатники: в самодельных дощатых клетках зубрят траву черные,

серенькие, белые с красными глазами кролики, терпеливые существа, которых любой покупатель первым

делом за уши норовит цапнуть. .. А там — голубятники со своими плетеными корзинами, с хохлатыми

турманами, зажатыми в кулаке, как рыхлые белые снежки; там — птицеловы с затейливыми клеточками,

шелуха и зерна сыплются из клеточек, вертятся и бьются в них синицы, щеглы, кенари.

А вот и наше царство, рыбоводов-любителей, здесь ведерные аквариумы и аптечные пузырьки, здесь

усатые рыбины с локоть величиной и совершенные малявки размером в патефонную иголку. Продавцы

хлопочут над своими посудинами,один накачивает воздух резиновым пульверизатором, другой поставил

аквариум на медицинскую грелку, третий, самый изобретательный, повесил стеклянную банку на шею,

прижимает к своей горячей обнаженной груди. Кто-то ловит сачком рыбешку, а она выпрыгнула из сачка,

упала под ноги, прямо в стылую осеннюю лужу. И хозяин кидается наземь, хватает драгоценную рыбешку,

кладет осторожненько в рот себе — чтобы отогрелась, не уснула... А возле аквариумов расставлены

оцинкованные подносы, эмалированные тазы, банные шайки — и все это заполнено огненным шеве-

лящимся мотылем, трубчатыми червями, циклопом и дафнией...

Разумеется, моя Антонина была потрясена, увидев столько птиц, рыб и зверей; я посадил ее на плечо, а

она, озирая сверху все рыночное богатство, только повизгивала, вцепясь мне в волосы. «Это — кто?!» «А

это зачем?!» «А там, там, погляди, что там? Как называется?!» Еле мы продрались к прилавку, чтобы

купить мотыля.

И на обратном пути, пока пробирались к воротам, Тошка опять меня останавливала и опять спраши-

вала, спрашивала:

кто, зачем, почему, откуда? Я еле успевал отвечать. Я и сердился, и посмеивался, и

недоумевал: поразительной была Тошкина ненасытная жадность, стремление все узнать и запомнить.

Наконец Тошка даже устала, утомилась от обилия впечатлений; посматривая вверх, я видел удовле-

творенные, сытые Тошкины глаза, они жмурились лениво и только изредка распахивались — если на

пути встречалось что-то совсем уж необычайное. ..

Когда мы лавировали среди птичьих клеток, вдруг начался маленький переполох: из рук какого-то

любителя выпорхнул желтенький кенарь, поднялся над толпой, покружился и сел на крышу пивного

ларька. Тотчас несколько мальчишек стали карабкаться на эту крышу и на соседние ларьки, в кенаря

бросали шапками, старались накрыть рукой; толпа внизу бурлила и выкрикивала советы. А крошеч-

ный кенарь все увертывался от человеческих рук, все порхал, все метался над крышами как

солнечный зайчик.

— И не поймают! И не поймают! — сказала Тошка, подпрыгивая у меня на плече.

— Надо поймать, — сказал я.

— Зачем? Пускай себе живет, раз улетел.

— Нельзя. Он погибнет.

— Почему погибнет?

— Он неприспособленный, — объяснил я. — Он не может на воле жить.

— Да почему не может?! Вон как летает хорошо!

— И летать он не умеет. Не дрыгайся, Тошка, сиди смирно! Эта птица домашняя, клеточная.

Родилась в клетке, жила в клетке. И родители жили в клетках.

— Всегда-всегда? — спросила Тошка недоверчиво.

— Ну, не всегда, не знаю... Может, лет двести назад привезли канареек из Африки, с тех пор и жи-

вут в клетках.

Тошка заерзала на плече. Раздумывала о чем-то.

— Нет, — сказала она, — и неправда. Воробей тоже плохо летает, а живет себе!

— Воробей — дикий, понимаешь? Он приспособился. А канарейка совсем беспомощная. Корму

себе не найдет, холода боится. В первую же ночь замерзнет.

В трамвае Тошка притихла, забравшись с ногами на скамеечку. Трамвай смахивал на живой уго-

лок: повсюду птицы в клетках, рыбы в банках и ведрах, кролики и морские свинки в ящиках, мешках,

сумках. Посверкивали настороженные глаза, шевелились мокрые чуткие носы.

Трамвай прихрамывал, тряслись клетки и ящики. Ехали неизвестно куда.

Тошка что-то шептала беззвучно. Взгляд у нее стал сосредоточенным, будто она задачку решала. И

я подумал, что зря пустился в объяснения. Это все-таки непростой вопрос — отношение человека к

другим живым существам; порой и взрослые люди тут ничегошеньки не понимают. А восьмилетней