Глиф, Эверетт Персиваль

Глиф

на обложку

Эверетт Персиваль

Шрифт:

bedeuten [18]

Скука – друг младенца. Я хихикал из чистого любопытства, когда Инфлято принимался трясти меня, словно мешок с мукой: не удастся ли вызвать некий рыгательный рефлекс и сплюнутьна него. Скука не закрывает глаза ни на что, тем более на удивительное. Она ни в коем случае не равна удивлению, и я не хочу сказать, что значение одного из двух окольным путем приближается к своей предполагаемой противоположности. Скука есть высокий холм, смотровая площадка, дверной глазок (еще раз про глаза), откуда видно все. Из какой точки лучше созерцать свое я, свободным от ощущений и сомнений? [19] Taedet те ergo sum. [20]

Означать (нем.).

Ибо

какие сомнения в скуке? Она просто есть то, что есть, и ничем другим быть не может, уж это как пить дать. Вот почему люди слушают рок-н-ролл и рэп. Это всегда одно и то же. Это скучно. Это, в конце концов, подтверждение всего, но недопущение ничего. – Прим. автора.

Скучно – значит, я существую (лат.).

разбивка [21]

Инфлято разглагольствует о современной критике разума, якобы вносит свой вклад. Я полагаю, он вносит такой же вклад, как и все.

О рациональности и концепции принципов мышления у Лейбница [22] и Аристотеля: спасаясь от змеи, Грог перепрыгнул с одного берега ручья на другой. Трог, ждавший на другом берегу, сказал:

– Как тебе удалось избавиться от змеи?

– Прыжком, – ответил Грог.

Также разнесение, опространствование (фр.espacement) – одна из характеристик difference у Ж. Дерриды, выражающая становление времени пространством.

Готфрид Вильгельм Лейбниц(1646–1716) – немецкий философ-идеалист, математик и дипломат, создатель формального аппарата логики.

– А, так это – прыжок, – сказал Трог. И хотя уже не раз преодолевал ручей в той же манере, с тех пор стал перепрыгивать его. Более того, он мог сказать кому-нибудь, что сейчас перепрыгнет, а потом – что перепрыгнул.

Инфлято взял меня с собой на работу Я ехал в рюкзачке у него за спиной и по пути через стоянку изучал его поредевшие волосы. Он не закрывал рта, спрашивал, как я «там, наверху», называл меня «пареньком» и «мужичком». У почтовых ящиков мы встретили женщину, и выражение его затылка изменилось. Он беззастенчиво эксплуатировал меня, сюсюкал, но, заметьте, не упоминал о моей легкой отсталости или откровенной глупости.

Женщина, которая была моложе моей матери и, возможно, красивее, но совсем не такая интересная, обошла вокруг, заглянула мне в лицо и потрогала за нос. Она что-то чирикнула, я зыркнул на нее.

– Такой симпатяга, – сказала она. – Сколько ему?

– В следующем месяце Ральфу будет годик. Правильно, Ральф?

– Даже не верится, что уже полсеместра позади, – ответила женщина.

– Может, как-нибудь попьем кофе?

ennuyeux [23]

Amen. Fiat, fiat. Amen. [24] Мать не любила говорить с отцом, но все время пыталась. Не знаю, насколько он любил говорить с ней, но откладывал разговор до последнего, а уж тогда его было не остановить. Конечно, моя мать, сознательно или нет, хотя я принимал это за искреннее беспокойство, подчас бывала неделикатна с Инфлято.

– А что стало с тем романом, который ты писал? – спросила она.

Скучное (фр.).

Аминь. Да будет так, да будет так. Аминь (лат.).

Он прекратил есть, положил вилку и сказал:

– К черту романы. Я нашел лучший способ самовыражения. И потом, историями или поэзией уже никого не обманешь. Остается лишь письмо. [25] Критика – вот мое искусство.

– Ну а когда у тебя будет бессрочный контракт,

что потом?

– Я понимаю, художнице трудно смириться с тем, что ее роль – непревзойденного творца – оказалась под вопросом, но наши открытия в языке не принижают твою ценность – только ценность твоих работ.

Здесь я разыскал источник. «Поэзия, романы, новеллы – все это курьезные древности, не способные больше обмануть никого или почти никого. Поэмы, рассказы – зачем это все нужно? Отныне нет ничего, кроме письма». Ж. Леклезио, предисловие к «La Fi`evre», Париж, «Галлимар», 1965 [Жан-Мари Постав Леклезио (р. 1940) – французский писатель. «Лихорадка» – его четвертый роман.]. Но я не знаю, как романы должны были кого-то обманывать. Чего добиваются романисты и поэты? – Прим. автора.

Мать сидела и смотрела на него. Она испепелила бы его молнией, если б могла.

– Ты когда-то мечтал писать романы.

– Это наивно, – сказал Инфлято. – Я был ребенком и ничего не понимал. Я думал, что романы – это высокое искусство и тайна, но это не так. Они есть то, что есть.

– Ты рационализируешь. Писатель ты никчемный, но не можешь это признать. – Мать отпила воды и улыбнулась мне. – Твой сын будет писателем.

– Это конечно, у него все задатки.

– Что еще за юмор?

Она не хуже меня знала, что это за юмор. Смешно, а факт: Инфлято был так откровенно пленен или одурачен выбранным языком, хотя утверждал, что просто соображает в дискурсе. Если б он действительно понимал свое место в языке, то давно бы заткнулся и, возможно, предпочел декламировать бессмысленные вирши Уолта Келли [26] или Льюиса Кэрролла, занимаясь [27] своими поисками смысла. Он жевал с открытым ртом и говорил с набитым. Кролики круглее бандикутов, Сэм.Тема писательских неудач возвращала Инфлято к его мукам, а он не умел страдать достойно и, как трус, шел в атаку, показывая пальцем.

Уолтер Келли (1913–1973) – американский мультипликатор, карикатурист, автор сатирических комиксов и абсурдистских стихов. Ниже цитируются некоторые его работы.

Или, наверное, надо употребить слово «конструируя», хотя от него у меня, так сказать, сводит скулы. – Прим. автора.