Гленнкилл
Шрифт:
Что было на этот раз? Лопата? Лопата! Он вспомнил, и его затрясло. От смеха. И все же в глубине таилась печаль.
День утопал в зелени. Разве могут эти белые летучие лоскутки сравниться с этой зеленой плотью! Все было насыщено ею, и сам воздух-певун погружался в нее. Зелень простиралась до горизонта, до неба. Зелень — это песня безрассудства. Просто расти, расти без всякого смысла и цели, подстрекая и все другие создания следовать ее примеру.
Но в этом
Женщина шла по дороге. Ее лицо было скрыто соломенной шляпой, широкие поля которой бросали густую тень на шею. Но было ясно, что это молодая женщина. В руке она несла чемодан, несла легко, без усилий. Только очень молодая женщина могла решиться надеть такое платье — кроваво-красное от плеч до бедер. Свежий, крепкий дух исходил от нее. Запах, в который можно влюбиться.
Молодая женщина остановилась. Поставила чемодан посреди дороги, что делать бы не следовало. Автомобиль мог появиться в любой момент. Сам он на дороги не совался. Дороги — пожиратели звуков. Но женщина, наверное, об этом не думала. Она была высокой. Правое запястье было обмотано платком. Она провела им по щекам, промокая пот. Потом посмотрела на небо, и он увидел ее лицо. Только на мгновение, потом резкая тень снова опустилась на глаза, нос и подбородок. Она наклонилась и что-то достала из чемодана. Дорожную карту. Значит, чужачка, не из тех, кто возвращается в родные места. А можно ли возвращаться в чужие места? А можно ли вообще вернуться в родные места? Может быть, это новая хозяйка лугов? Но что скажут деревенские? Те, что сидят и перемалывают друг другу кости?
Она выругалась. И получилась это у нее довольно мило. Потом засмеялась. Очень странным был этот ее смех. Гортанный и какой-то неестественный.
Женщина энергично подняла чемодан, и стало ясно, что опускала она его не от усталости, а чтобы подумать. И неожиданно ушла с дороги.
Она чуть не наткнулась на него в траве. Уйти с асфальта, не взмахнув ресницами, не поведя глазами! Большинство людей медлят, прежде чем решаются свернуть с дороги. Женщина ушла, как овца: решительно. Она была умной женщиной. Деревенские у нее еще попляшут! Он обрадовался.
Овцы всегда были уверены, что Габриэль — настоящий пастух. Взять хотя бы его одежду. Зимой и летом он носил накидку из некрашеной овечьей шерсти. Поговаривали даже, что накидка была из немытой шерсти. Поэтому Габриэль насквозь пропах овчиной. И овцам это нравилось.
А еще Габриэль умел делать овцам комплименты. Нет, не словесно, как Джордж, а просто глядел на них, не моргая, своими синими глазами. И у них становилось тепло на душе.
Овцы
Пока ничего особенного не происходило. Его собаки согнали их в кучу, и Габриэль их пересчитал. И все без единого звука. Собаки Габриэля не лаяли. Никогда. Они только в упор смотрели на овец. И этого хватало. Короткий жест рукой — и собаки исчезли.
Габриэль молчаливо стоял перед пастушьим вагончиком. Он посмотрел на них своими синими глазами, на каждую овцу, как будто искал кого-то среди них. И каждой кивал, почти незаметно, чуть-чуть.
Большинству показалось, что он кивал одобрительно. Он их осмотрел и нашел, что они хороши. Овцы очень гордились собой. Но Отелло испортил им хорошее настроение.
— Он нас просто пересчитал, — буркнул он раздраженно, — просто пересчитал — и больше ничего.
Отелло не разделял их восторга по поводу нового пастуха. Он держался в стороне и думал о своем.
Укротитель! В глазах Отелло запылал старый гнев. Он тут же распознал его: те же скупые жесты, та же скука в глазах. То же коварство за притворным дружелюбием. Свирепый клоун тоже был укротителем, с кнутом и пряником, с долгими издевательствами. Он пробудил в Отелло ярость, и Отелло был удивлен, что эта ярость через столько времени возродилась в нем с прежней силой.
Но он пока не поддастся ей. Пока еще рано. Он вспомнил тот день, когда научился одолевать ярость терпением.
Однажды клоун не сразу закрыл дверь загона. Он повернулся к ящику с реквизитом и подставил Отелло спину. Голодный Отелло уткнулся носом в сено, но глаза его ни на секунду не отрывались от зада клоуна.
Отелло забыл про сено.
Опустил рога.
И в этот момент он впервые услышал Голос. Странный, мягкий Голос, в котором таилось многое.
— Осторожнее, Черный, — предостерегал Голос. — Твоя ярость клокочет, перед глазами красные круги, и, если ты ее не обуздаешь, она вырвется из тебя.
Отелло даже не обернулся.
— И что? — буркнул он. — И что? Почему бы и нет? Разве он не заслужил?
За окном летала ворона.
— Ты этого не заслужил, — объяснял Голос. — Как ты думаешь, на кого направлена твоя ярость? Нет, не на него, не на того, кто рождает в тебе страх и ужас. Твоя ярость набросится на тебя, и ты с ней не справишься, не сможешь остановить!
Отелло фыркнул.
Он не отводил глаз от клоуна.
Но не рванулся.
— Ну и?.. — фыркнул он еще раз.
Голос молчал.
Отелло повернулся. Перед ним стоял седой баран с мощными рогами. Баран в расцвете лет. Вожак. Его янтарные глаза пылали в темноте загона кобольдовским огнем. Отелло смущенно отвел взгляд.
Клоун вынырнул из ящика с реквизитом, закрыл дверь и исчез. С досады Отелло застонал. Незнакомый баран подошел к нему и ткнул носом. От него странно пахло.
— Не горюй, — прошептал Седой. — Голова у тебя, как капля на ветке. Если бы твоя ярость вырвалась, он бы понял, какой ты, проник бы прямо в сердце. А так — он не знает. Значит, у тебя преимущество. Найти слабые точки. Старая игра.