Глазами Лолиты
Шрифт:
Инна бы в этом месте сказала: «Все они хороши!» и, возможно, была бы права, подумала Габи, набирая Иннин номер. Первое что она услышала, едва произнеся «Алло!», был радостный вскрик, почти всхлип: «Габи! Тебя сам Бог мне послал!»
«Похоже, Бог решил сделать меня своей посыльной — ты уже не первая, к кому он меня сегодня послал. Неплохо было бы, если бы он мне за это хоть немного платил».
Инна не стала задерживаться на отношениях Габи с Богом, ее больше интересовали ее отношения с Дунским:
«Это правда, что Дунский от тебя сбежал? — полюбопытствовала она, будто
«А если бы я не позвонила?».
«Если бы да кабы! История не знает сослагательного наклонения. Надеюсь, у тебя есть проездной?».
Как это было похоже на Инну — из всех жизненных проблем она выбрала автобусный билет, который у Габи, конечно, был. И она поехала к Инне в ее трущобный район, где все женщины выглядели как проститутки, а мужчины как сутенеры. Что отчасти и соответствовало их положению в обществе.
Габи благополучно протиснулась сквозь строй проституток, дежуривших возле Центральной автобусной станции, и окунулась в омут внезапно упавшей на землю душной летней тьмы. Инна поджидала ее у распахнутой двери и, словно последний раз они виделись вчера, буднично спросила:
«Спагетти есть будешь?».
«Значит, ты затребовала меня с такой срочностью, просто, чтобы накормить спагетти? Ты забыла, что я терпеть не могу макароны?»
«Да ты их обожаешь, просто Дунский запудрил тебе мозги. А теперь ты человек свободный, можешь есть что тебе угодно».
Накладывая на тарелку горку липкого томатно-красного месива, Инна, не тратя времени зря, приступила к изложению своего дела. Зарабатывала она на жизнь уроками музыки, но в последний год учительниц музыки из России развелось так много, что скоро придется тайком доплачивать ленивым израильским детишкам за согласие тратить свое драгоценное компьютерное время на бесполезное фортепианное баловство. Однако Инна нашла отличный приработок — она стала очень популярна в залах для бракосочетаний.
С голодухи макароны показались Габи не такими уж отвратными — может, Дунский и впрямь запудрил ей мозги? «Что значит популярна? Играешь на свадьбах роль опоздавшей невесты?», — хихикнула она, накручивая на вилку очередную порцию.
«Да нет, просто играю на арфе. Неужто не ясно?».
От удивления Габи чуть не поперхнулась: «На арфе? На израильских свадьбах?»
«Именно на арфе! — вспыхнула Инна. — И с большим успехом! С моей легкой руки свадебная арфа вошла в моду, особенно среди марокканцев!»
«А при чем тут я?»
«Понимаешь, я всегда играю со скрипачом. Ты его знаешь — Илюшка Лифшиц из ленинградского камерного оркестра. Но на завтра меня пригласили играть при условии, что моим партнером будет женщина. А сейчас, в разгар лета, я никого не могу найти — всех куда-то унесло, кого в Европу, кого в Россию, кого на кудыкины горы. Я бы отказалась, но гонорар обещают царский, такой, что я смогу расплатиться за Светкин летний лагерь. Я ее туда уже отправила в рассрочку, а платить абсолютно нечем».
«А одна ты не можешь?».
«Не могу. По контракту я должна играть три часа дуэтом и без
«И ты надеешься, что я до завтра научусь играть на скрипке?».
«О Боже, Габи, ты совсем разучилась ловить мышей! Ты будешь петь под мой аккомпанемент!».
Тут уж Габи поперхнулась всерьез:
«Я? Петь на свадьбе? Да меня через пять минут с позором спустят с лестницы!».
«Это не обычная свадьба с громкой музыкой и сотнями гостей. Это будет интимное бракосочетание для узкого круга, при свечах, под томные мелодии моей арфы и твоего томного пения».
«Интересно, что я буду петь под томные звуки арфы? Хава-нагилу?».
«Ничего подобного! Мы сделаем вечер классического русского романса!».
«Да я все русские романсы начисто забыла!».
«Ничего, вспомнишь! Я уже все решила — ты остаешься у меня ночевать и мы сейчас же начинаем репетировать».
Инна за эти годы ничуть не изменилась, и Габи подчинилась ей так же, как подчинялась всю жизнь с первого класса. Инна пробежала пальцами по струнам арфы, и Габи попробовала свой голос на первом, что пришло на ум, как последняя дань ее жизни с Дунским:
«Отцвели уж давно хризантемы в саду»…
И чуть не всплакнула — ведь отцвели, отцвели проклятые! Голос у нее оказался вполне приемлемый, — хоть и слабый, зато, по утверждению Инны, очень эротический.
«Когда ты запоешь, все слушатели, независимо от пола, начинают тебя „вожделеть“», — увлеченно повторяла она во время их всенощного бдения вокруг русского романса в сопровождении арфы.
«Ты уверена, что глагол вожделеть требует местоимения „тебя“?» — усомнилась Габи.
«Я уверена только в том, что он не требует местоимения „меня“, — вздохнула Инна. — И всю жизнь ума не приложу, почему. Ну что эти мужики в тебе находят? Ведь, если присмотреться, я куда краше тебя».
«Да они всегда так спешат, что не присматриваются! Но главное, у большинства мужиков очень плохой вкус», — миролюбиво объяснила Габи, сворачиваясь калачиком на коротеньком Светкином диванчике. Спать хотелось нестерпимо, — куда девалась нудная бессонница прошедших недель? «Наверно, это от макарон», — окунаясь в бессознанку, подумала Габи и уже почти в отключке вспомнила о важном:
«А почему они не хотят, чтобы на скрипке играл мужчина?».
«Понятия не имею, — отозвалась из темноты Инна. — Я никогда не задаю вопросов клиентам, которые хорошо платят».
«А почему при свечах?» — спросила Габи назавтра, уже в машине, которую прислал за ними красавчик Мики, импресарио Инны. Машина долго скользила по городу сквозь поздние летние сумерки, пока не выехала на змеевидную улицу Жаботинского, ведущую в Петах-Тикву. Это насторожило Габи — что за интимная свадьба в Петах-Тикве?
Всю дорогу она нервно расправляла складки концертного Инниного платья, не слишком умело ушитого на ее размер и оттого топорщившегося подмышками, и праздный свой вопрос задала просто так, от внутреннего беспокойства — куда их везут? Может, собираются похитить, потому и потребовали женский дуэт? Иннин ответ нисколько ее внутреннее беспокойство не погасил, а наоборот добавил еще несколько градусов: