Шрифт:
Annotation
Бредихин Николай Васильевич
Бредихин Николай Васильевич
Глаза, опущенные долу
Глаза, опущенные долу
Мистикос
Странничествуя,
щегося и сластолюбивого беса; ибо странничество
дает уму повод искушать нас.
Иоанн Лествичник
"Иоанна, игумена Синайской горы, Лествица"
Лишь чрез песню проклятий, но не чрез
жгучие яды. Гибнет душа.
Марк Анней Лукиан
Сила рассудка неограничена книзу, но огра-
ничена кверху.
"Книга о причинах"
Глава первая
1
"А и то, брат Феденька, воистину сказано: вся правда человеческая есть рубище жены нечистыя, и свобода человека в Боге, в пути к Нему, оттого так прекрасна молитва, хвала, хвала Господу! А среди всех прочих молитв нет краше молитвы Иисусовой. И не надо при ней ни книг, ни свечей, ни уединения. Сидишь, ходишь, ешь, лежишь - она всегда с тобою. Достаточно только её начать, как возникнет вкруг тебя храм, будто святым перстом начертанный. "Господи, Иисусе Христе..." И зазвучат колокола в том чудотворном, воздушном храме. "Сы-ы-ы-не Бо-о-о-жий..." И короткая вроде бы молитва та каждый раз новый смысл обретает, никогда не надоедает, и легко, благостно на душе становится, как закончишь её: "по-ми-и-луй мя, гре-шна-го".
Фёдор обратил взор к лику Спасову со слезами умиления на глазах. "Господи, как хорошо, что Ты есть! И что я стою здесь сейчас, и что я так молод! И что так звонки и высоки голоса певчих на клиросе!"
"И до того молитва эта сладостна, что и на паперти, и даже за оградой церковной чувствуешь себя с ней, будто ещё перед образами стоишь".
Всё как тогда, как тогда было. Только...
– Помогите, люди добрые, старцу слепенькому в Божий храм войти.
Фёдор вздрогнул, с досадой поморщился, но делать было нечего, он повернулся, приблизился. Высокий сучковатый посох, ряса, давно обратившаяся в рубище, глаза с бельмами, устремлённые в пустоту.
– Я здесь. Вот моя рука, отче!
– проговорил Фёдор, как мог смиреннее.
– Бог - Отче!
– привычной скороговоркой отозвался старец, восприняв как должное то почтение, с которым к нему отнеслись. Видно было, что он не просто чернец, а схимник, скорее всего анахорет, но проглядывали в нём какие-то запущенность, неряшливость. Может, оттого что он давно находился в странничестве? Но почему один? Впрочем, не один. В двух шагах Фёдор увидел мальчика-поводыря. Тот стоял с недовольным видом, тонкие черты лица его были подёрнуты загаром, сквозь который сейчас ярко проступал румянец.
С Фёдора разом слетело всё его смирение, вспомнилось, как он сам был послушником. "Ах ты, поганец!" Но старик не дал ему времени объясниться с парнишкой, цепко ухватив за предплечье. Рука его
Они вошли в церковь, но прежней радости Фёдор уже не испытывал, он с нетерпением ждал, когда старец запросится обратно. Однако тот словно обратился в соляной столб, весь сосредоточившись на внутреннем своём состоянии. Чувствовалось, что в церкви он ориентируется привычно, во всяком случае, гораздо лучше, чем снаружи, но предплечья Фёдорова всё ж не отпускал, видимо, боялся, что тот уйдёт и оставит его одного.
Так они долго стояли, пока откуда-то из глубины не стали проступать на уста старца, как рыдания, слова молитвы: "Пресвятая Владычице Богородице, единая чистейшая душею и телом... призри на мя мерзкого, нечистаго, душу и тело очернившаго скверною страстей жизни моей... освободи меня от мучительствующаго надо мною злаго и гнуснаго навыка к нечистым предразсудкам и страстям...".
В шёпоте том было столько муки, боли, отчаяния, что Фёдор вдруг ощутил, как досада его всё больше рассеивается, уступая место любопытству и острой, щемящей жалости.
Уж лучше бы тогда он пожалел себя!
Как ни пытался Фёдор сдержаться, слёзы всё больше и больше душили его. За что? За что? Чем он заслужил, чтобы с ним поступили так несправедливо?
– Куда путь держишь, инок?
Фёдор удивился, откуда старцу известно, что он черноризец? Может, он хоть немного зрячий? Впрочем, слепцы бывают удивительно чувствительными, Бог им, что ли, помогает? Или было в данном случае особое, внутреннее, видение?
– Я к тому: почему бы нам не пойти вместе, всё сподручнее было бы в дороге?
– так и не дождавшись ответа, и в то же время стараясь не показаться навязчивым, спросил схимник.
Всё внутри Фёдора встало на дыбы. Он и сам не мог себе объяснить причин своего страха, но какое-то острое сознание опасности вдруг возникло в нём, мгновенно сменившись раскаянием. И старик, и поводырь постоянно вызывали в нём гневливые, резкие чувства, которые Фёдору были не свойственны, обычно он был очень ровен характером, покладист, жизнерадостен. В монастыре никогда ни с кем не ругался, и никто над ним не подшучивал, не издевался над ним. А тут... Вот ещё одна причина, по которой хотелось сейчас Фёдору очутиться как можно дальше отсюда.
– Я очень спешу, отче, - пробормотал он в смущении.
– Бог - Отче, - поправил его тот вновь строго, затем понизил голос просительно: - Так ведь ненадолго, до ближайшей обители или места приимного, там и расстанемся. Прошу тебя, именем Господа нашего Иисуса Христа, не откажи!
У Фёдора мурашки пробежали по спине: старец ведь не знал, по пути ли им? Или ему всё равно было куда идти? Особенно страшила в нём эта странная смесь горделивости и униженной мольбы.
Но ничего не оставалось, как подчиниться.
Фёдор боялся, что плестись они будут теперь еле-еле, однако старец в пути выправился и даже, помахивая посохом, поспевал впереди. Сзади как раз плёлся мальчишка-поводырь. Фёдор постоянно кипел в его адрес возмущением, и как только они остановились передохнуть, тут же начал сопляка отчитывать, но тот лишь молча двигал иногда изогнутыми бровями, упорно глядя в сторону, словно и не с ним разговаривали. Так что Фёдор едва удержался, чтобы не надавать ему хороших тумаков.
– Оставь его! Ибо...
– тихо проговорил старец, - не ведает, что творит.