Глаза ночи
Шрифт:
У Бренвен была еще одна причина для того, чтобы завоевать доверие «людей улицы». Она начала съемки своей программы — они уже отсняли № 622 изнутри и теперь в любой день могли переместиться на улицы, а там без сотрудничества бездомных она просто пропадет. Но ей не хотелось думать, что случится такое, она была оптимистом. Весь проект казался ей правильным, и она чувствовала себя более уверенной, чем во время работы над любым другим фильмом с тех пор, как сняла «Открывая Вирджинию». Бренвен устремила свой взгляд сквозь деревья парка и подумала, что знание уродливой изнанки этого города не изменило ее мнения
Не то чтобы она постоянно оглядывалась через плечо, чувствуя себя параноиком. Вовсе нет. Только в случае с Уиллом было нечто конкретное, о чем можно было волноваться, но так как она абсолютно ничем не могла помочь Уиллу, то пыталась просто не думать о нем. Что же касается остального, то это предчувствие было настолько же нечетким, насколько нечетким и расплывчатым бывает пейзаж, проглядывающий сквозь дымку тумана. И таким же ускользающим. Из-за чего Бренвен была еще более рада тому, что ее дни были до отказа заняты работой над фильмом о бездомных. Это было ощутимо, реально и несло в себе положительные эмоции. В общем, Бренвен чувствовала себя удовлетворенной. По крайней мере, в этот вечер настроение у нее было умиротворенным.
Ксавье прервал ее задумчивость. Он положил руку на ее колено, обтянутое синими джинсами, и сказал ни с того ни с сего:
— Ведь есть кто-то еще, правда?
— Кто-то еще? В каком смысле?
— В том смысле, что в твоей жизни есть еще мужчина, кроме меня. Мой соперник в борьбе за твою привязанность.
— Нашел на что жаловаться, — шутливо возмутилась Бренвен, ткнув его локтем в ребра. — Моей соперницей является вся твоя церковь, а я ведь молчу! Ты ведь шутишь, правда, Ксавье? Я думала, что мы уже обсудили все это.
— Нет, я не шучу. Я не помню, чтобы мы что-то решили. — Он сильнее надавил рукой на ее колено.
Она повернулась к нему. Его лицо стало рельефнее от падавших на него теней, а глаза, отражая свет парковых фонарей, сверкали, как черные звезды. Приглушенным голосом она сказала:
— Ксавье, если я правильно тебя понимаю, ты имеешь в виду наш разговор много месяцев назад! Я думала, что ты уже забыл об этом. Я думала, что мы оба молча согласились не говорить на эту тему.
— Нет, я ничего не забыл. Ты сказала: «Не в том случае, если мы будем только любовниками». — Он убрал руку с ее колена и охватил ладонью ее лицо.
— Я думаю о тебе, о нас гораздо чаще, чем следовало бы. Поэтому скажи мне, пожалуйста, существует ли этот другой мужчина, связана ли ты еще с кем-то?
— А… — Слова застряли у Бренвен в горле. Образы той напряженной зимней ночи, проведенной с Уиллом, промелькнули в памяти, образы, которые врезались в ее сознание как стоп-кадры на пленке, которую она никак не могла заставить себя отредактировать. Она решила не думать о той ночи до тех пор, пока и если Уилл вернется; и до тех пор, пока и если он не станет свободен. Она не могла говорить,
— Я знал, — пробормотал он, отвернулся от нее и бросился в траву, растянувшись на ней во весь рост на животе. Прежде чем схватить руками голову, он пролаял:
— Уходи, иди домой! Ты можешь дойти сама. Ты будешь в полной безопасности — эти люди скорее убьют, чем позволят чему-нибудь случиться с тобой!
Бренвен привыкла к изменчивому характеру Ксавье, хотя его гнев редко бывал направлен на нее. Он был эмоциональным человеком, таким же страстным в своих настроениях, как и в вере. Меньше всего ей хотелось обидеть его, но было бесполезно пытаться доказывать ему это до тех пор, пока его гнев не пройдет. А пройдет он так же скоро, как летняя гроза. Она вытянулась на траве и сказала:
— Не думаю, что я уйду прямо сейчас.
Когда она вот так лежала рядом с Ксавье, расслабленное, спокойное настроение вернулось к ней. Она приучила себя не беспокоиться из-за отсутствия физического в их отношениях, ведь во всем остальном они были так близки, как только это возможно между женщиной и мужчиной. Теперь она поняла, что не испытывала никакого беспокойства, потому что доверила ему контролировать эту часть их отношений. Она понимала, что у него сложная, внутренне конфликтная натура, и что иногда он бывал таким же ранимым, как и она. Но то, что его мысли двигались в этом направлении, стало для нее новостью.
Наконец Ксавье перевернулся на спину и заговорил, обращаясь к небу и деревьям:
— Я был пару дней назад в суповой кухне и сидел за столом, когда ты пришла и тут же направилась к стойке, чтобы помочь разливать суп. Двое мужчин, один из них новенький, вышли из очереди, и, когда садились за стол, я услышал их разговор. Новый парень сказал: «Кто эта красотка с двухцветными волосами?» А другой ответил: «Забудь о ней, это женщина отца К».
Бренвен перевернулась на бок и оперлась на локоть. Она улыбалась:
— Правда? Ну, если ты не возражаешь, то и я тоже не против.
— Возражаю! — Голос Ксавье буквально взорвался от внутренней силы. — Эти слова что-то открыли во мне, место, которое я всегда держал крепко запертым. Женщина отца К. — моя женщина. Я весь стал каким-то теплым и мягким внутри. Мне пришлось встать и выйти. Я не мог осмелиться тогда находиться рядом с тобой. И с тех пор меня периодически охватывает это ощущение. Интересно, наверное, именно это чувствуют мужья по отношению к своим женам.
После нескольких минут, в течение которых Бренвен не смогла придумать ничего нейтрального, она спросила:
— Ты именно поэтому хотел узнать, есть ли в моей жизни еще какой-то мужчина?
— Думаю, что да, да.
— И когда я не стала отрицать этого, ты подумал, что это значит, что он есть.
— Ну конечно, да. Господи, да ты развелась много лет назад, ты великолепно выглядишь, ты талантлива, и даже притом, что очень много времени проводишь со мной, ты ведь не находишься здесь по двадцать четыре часа в сутки. Я был бы дураком, если бы не думал, что существует кто-то еще! На самом деле я и есть дурак, что позволяю своим мыслям заводить меня в подобные дебри.