Шрифт:
Это был воистину год торжества просвещения, год многообещающей юности века, достойная отправная точка для будущего, год, когда люди широко раздвинули границы свободы. В двери стучалась эпоха технических чудес, посрамлявшая все рассуждения о возможном и невозможном. Человек уже послал сигналы по эфирным волнам через Ла-Манш, он укротил могучую Ниагару и заставил ее трудиться в ярме. Железнодорожные рельсы пролегли в тоннелях, насквозь пронизавших великие Скалистые горы. Америка - юный гигант - победила одряхлевшую Испанскую империю в войне, длившейся всего три месяца. Люди вслух рассуждали о воздушных кораблях, которые вот-вот полетят на Луну, о телефонах,
Итак, стоял 1904 год. Что за новые чудеса он готовился явить человечеству?
В комнате густыми клубами плавал дым. Собственно, так тому и полагалось быть: комнаты, где принимаются действительно важные решения, всегда безбожно прокурены.
– Чертовы демократы, - ворчал Горовиц.
– Готовы похерить все, за что мы сражались!
– Да уж, - отозвался Маркус Ханна, сенатор от штата Огайо. Он являлся официальным председателем республиканской партии, Горовиц же - ее теневым лидером.
– Вы утверждаете очевидное. Однако что мы имеем?
– Черт бы побрал этого коммуниста, этого анархиста, свинтуса этого!
– продолжал клокотать Горовиц.
– И какого рожна ему понадобилось застрелить Тедди? Тедди, мать его, сейчас нам был бы нужен, как никогда!
Леви Горовиц в кругу немногочисленных друзей и близких политических единомышленников именовавшийся "Легги", то есть "Долговязым", на самом деле был невысок ростом и тучен. На публике его видели редко, а когда видели, то неизменно с изжеванной сигарой в зубах. Скоро уже двадцать лет как Легги являлся незримой силой за спиной республиканцев - с самого 1884 года, когда с помощью тщательно отобранных и хорошо оплаченных репортеров он продвинул своего кандидата, Джимми Блэйна, в верхушку партии вместо Честера Артура.
При этом Горовиц с горечью понимал, что ему самому вершин официальной власти не видать никогда. Его нипочем не изберут - ни в этом столетии, ни в следующем. Евреев не принято избирать на высокие посты. Даже в Америке, наиболее просвещенной державе этого мира. Что ж, Горовиц успешно приспособился к существующему порядку вещей. Генералы и президенты исправно плясали под его дудку, и началось это не вчера.
– Так или иначе, Рузвельта уже не вернешь. Над покойничком шесть футов земли, - заметил Ханна. Впрочем, по его личному убеждению, республиканской партии от Рузвельта и прежде проку было немного. Уж больно ненадежен был паршивый ковбой, делавший слишком много ошибок. Стоит ли, однако, плохо говорить о герое войны, к тому же покойном?..
Ханна давно и прочно усвоил: не стоит. И он сказал:
– Лучше подберем кого-нибудь другого!
– Чертов анархист, - не унимался Горовиц.
– Черт бы его побрал с потрохами!
– Уже побрал, - сказал Ханна.
– Довольно об этом. Кто у нас остается?
– Чертов Брайан, чтоб ему…
– За Брайаном массы, - заметил Ханна.
– Свиное стадо!
– Горовиц выплюнул сигару и растер ее ногой по полу.
– Все они просто стадо свиней.
Именно такова была в кратком изложении проблема, стоявшая перед республиканской партией. Погиб Теодор Рузвельт, сраженный пулей свихнувшегося от наркотиков анархиста, и кто вышел на первый план? Уильям Дженнингс Брайан с его популистскими речами, рассчитанными на последнее быдло. При этом Брайан был совершенно неутомим: знай, носился туда-сюда по стране, перескакивая с поезда на поезд и не пропуская ни единого занюханного городишки. Он рассуждал об американском империализме как о чем-то вполне скверном. Он спрашивал слушателей, видели ли они хоть одним глазом ту "полную чашу", что обещал им Мак-Кинли. Дикция у него была великолепная, обещания сыпались как из дырявого
Был бы он при этом еще и республиканцем, то бишь истинным патриотом, цены б ему не было. Увы, Брайан был демократом. То есть лишь немногим отличался от коммуниста. Или даже от чего похуже.
– Вот вам мое мнение, - сказал Ханна.
– Надо продвигать Джона Хэя.
– Выставить Хэя против Уильяма Дженнингса Брайана?..
– Горовиц отмахнулся от предложения, точно от плохой шутки, и вытащил из жилетного кармашка еще одну мятую сигару.
– Да вы смеетесь. Брайан его сомнет, как страничку из прошлогоднего каталога распродаж. После чего им же и подотрется…
– Тогда, может быть, Хендерсона?
– Ни единого шанса. Никому из этих стариков против Брайана не выстоять. Нужна какая-нибудь новая кандидатура.
– Кто же, по-вашему?
– Вундеркинд, - объявил Горовиц.
– Любимец Америки, маэстро электричества.
– Ханна недоуменно моргнул, и Горовиц добавил: - Волшебник парка Менло…
– Вы говорите об… - Ханна аж задохнулся, - об Эдисоне?
Горовиц вытащил из саквояжа газету и бросил на стол. ЭДИСОН УХОДИТ В ОТПУСК, гласил заголовок. ОН УТОМЛЕН И НА ВРЕМЯ ХОЧЕТ ОСТАВИТЬ ИЗОБРЕТАТЕЛЬСТВО.
– Он по крайней мере не дешевка, - сказал Горовиц.
– От чего бы ему не попробовать стать президентом?
– Но… он же совсем не разбирается в политике…
Горовиц зажег сигару, глубоко затянулся и выпустил густое облако дыма.
– Оно даже и к лучшему, - проговорил он с улыбкой.
– Нет, - сказал Эдисон.
– У меня другой работы полно. Даже слушать вас не желаю!
Он был уже далеко не вундеркиндом; как-никак, ему исполнилось пятьдесят пять лет. Только в глазах по-прежнему светилась неуемная энергия мальчишки, играючи познающего мир. И смотрел он на своих собеседников, как мальчишка, который тяготится наскучившим разговором и только ждет, как бы удрать играть во двор. Стильный габардиновый пиджак на нем был измят, точно он в нем спал, галстук небрежно повязан и успел съехать набок.
Горовиц пытался настаивать…
– Нет, - повторил Эдисон.
– Политика меня не интересует. Знаете, джентльмены, ваши предложения более чем лестны, но, боюсь, вы пришли не по адресу.
Поднявшись, он повернулся к окну, намеренно обратив к Горовицу спину, и стал смотреть вдаль, за Ист-Ривер.
Этот жест было трудно истолковать превратно - он вежливо выпроваживал посетителей из своего офиса в Ист-Сайде. Однако Горовиц был упорен.
– Вы спятили или просто оглохли?
– поинтересовался изобретатель. Он вновь повернулся к Горовицу, и на сей раз его глаза горели раздражением.
– Черт возьми, я же ясно сказал "нет"! И вообще - почему я?
Наконец-то прозвучал вопрос, которого так долго ждал Горовиц.
– Знаете ли, мистер Эдисон, мистер Брайан имеет репутацию добросердечного малого, но он - человек, прочно погрязший в трясине прошлого, - сказал Легги.
– Придя к власти, он благополучно пустит по ветру все наши завоевания. Во имя своего драгоценного "простого рабочего" он, ничтоже сумняшеся, низведет нас с уже завоеванных вершин обратно во тьму. Он, извините меня, глупец, причем глупец, уверенный, что его действиями руководит лично Всевышний. Между тем, став президентом, он погубит Америку!