Глагол «инженер»
Шрифт:
— Петр, — сказал я. — Можно Петя.
Ноги у него были такими же волосатыми, как и руки. Вообще он был очень волосатый. На вид ему было лет сорок пять. Ни слова больше не говоря, Автандил босиком подошел к умывальнику и вымыл два стакана. Из одного он предварительно вытряхнул зубную щетку. Поставив стаканы рядом с коньяком, он заполнил их на две трети.
— Пей! — сказал он.
Я поднес стакан ко рту.
— Стой! — воскликнул он. Потом приподнял свой стакан, сделал им приветственный взмах и сказал с сильным акцентом:
— Будем знакомы… Автандил. Можно Авто.
— Петр, — повторил
Мы выпили. Автандил снова полез под кровать и вытащил оттуда связку коричневых колбасок на ниточке. Колбаски были сладкие. Внутри у них были орешки на ниточке. Мы стали есть колбаски и разговаривать.
Вскоре мы уже сидели на кровати Авто в обнимку и пели:
— Тбилисо! Мзизда вардебис мхарео…
Причем я пел по-грузински лучше, чем он. Он пел с акцентом. Потом Авто спросил:
— Ты зачем здесь?
— И правда! — вспомнил я. — Надо позвонить.
Я набрал номер телефона и сказал не очень твердо:
— Будьте добры товарища Мегли… швили…
— Я у телефона, — ответил трубка.
— Говорит Верлухин. Я в Тбилиси…
— Где?! — крикнула трубка так пронзительно, что Авто покрутил головой.
Я назвал гостиницу и номер. В трубке послышались прерывистые гудки. Я не успел вернуться к Авто, как Меглишвили уже вбегал в номер, распахивая на ходу объятия. Так быстро он мог доехать только на пожарной машине или на «Скорой помощи». Он расцеловал меня, как родного, даже интенсивнее, а заодно расцеловал и Автандила. Автандил тут же полез за бутылкой. Пол под его кроватью был выстлан бутылками коньяка. Это было очень удобно. Выяснилось, что Меглишвили зовут Гия, и он тут же к нам присоединился.
Через некоторое время пришла горничная и стала меня выселять. Меглишвили вышел с ней на пять минут. Вернувшись, он сказал:
— Неделю можешь жить! Год можешь жить! Сколько хочешь, можешь жить! Никто не тронет.
Потом та же горничная внесла в номер поднос, на котором была гора фруктов. Мы в это время с Гией плясали лезгинку, а Автандил очень умело выбивал ладонями ритм на тумбочке.
Последнее, что я помню в этот день, это мои слова:
— Акты… Я привез акты…
— Акты-факты! — закричал Гия. — Акты-факты-контракты!
— Диверсанты… — не в рифму сказал Авто.
Когда я открыл глаза, уже снова было утро. Я лежал в своей постели раздетый, а надо мной склонялись Гия и Авто. Лица у них были отеческие.
— Как голова? — поинтересовался Гия.
Голова, как ни странно, не болела. Я умылся, надел рубашку и галстук, и мы поехали к Зурабу Ираклиевичу. Авто не поехал. Он сказал, что подождет нас в номере.
Гия повез меня на своей «Волге». По дороге он рассказывал вчерашние приключения. Оказывается, мы ужинали в ресторане гостиницы, где я пошел в оркестр и исполнил несколько русских романсов под аккомпанемент. Гия сказал, что мне жутко аплодировали.
— Какие романсы? — спросил я.
— «Выхожу один я на дорогу», «Гори, гори, моя звезда…»
— Понятно, — сказал я. Это был репертуар Гения.
Мы подъехали к институту. Это было очень высокое и узкое здание. Мой пропуск уже дожидался в проходной. Меглишвили повел меня по лестнице, мы куда-то повернули и очутились в приемной Зураба Ираклиевича. Приемная была размером с баскетбольную
Зураб Ираклиевич сидел за столом. В руке у него была курительная трубка. Он мне напомнил одного своего соотечественника, очень популярного в свое время. В кабинете было все, что нужно для жизни. Цветной телевизор, бар, кресла, диваны, журнальный столик, книжный шкаф, натюрморты на стенах и тому подобное.
Мы тепло поздоровались, и я вынул из портфеля три экземпляра отчета.
— Вот, — скромно сказал я. — Нам удалось кое-что сделать.
Зураб Ираклиевич взял отчет и взвесил его в руке. Потом он перелистал его, выражая удивленное внимание. Меглишвили делал в это время то же самое, пользуясь вторым экземпляром отчета. Зураб Ираклиевич нажал кнопку и сказал в микрофон:
— Чхилая ко мне.
В кабинете возник Чхилая. Он почтительно взял отчет и стал рассматривать кривые, цокая языком.
— Как ви оцениваете? — спросил Зураб Ираклиевич.
— Именно то, что нам нужно, — быстро сказал Чхилая.
— Ми тоже так думаем, — сказал Зураб Ираклиевич.
Он взял все три экземпляра, подошел к книжному шкафу, открыл его ключом, поставил отчеты на полку и снова закрыл шкаф. По тому, как он это делал, я понял, что отчеты никогда больше не покинут этого шкафа.
— Ви свободны, — сказал он Чхилая. Тот провалился.
Зураб Ираклиевич взял меня за локоть и повел по направлению к бару, расспрашивая о Юрии Тимофеевиче, о его здоровье и прочем. Я стал рассказывать о свадьбе Милы. Это всех заинтересовало. Щелкнули автоматические дверцы бара, засияли зеркальные стенки, заискрились вина и коньяки.
— Что будете пить? — спросил Зураб Ираклиевич.
— Замороженный дайкири, — сказал я, вспомнив один из романов Хемингуэя.
Зураб Ираклиевич слегка склонил голову, оценив во мне знатока. Мой заказ не застал его врасплох. Двигаясь на редкость элегантно, он приготовил три дайкири, и мы уселись за столик, потягивая коктейли из соломки. На столике лежали сигареты «Филип Морис» в коричневой пачке. Разговор шел о погоде, тбилисском «Динамо» и грузинских марках коньяка. Некоторые мы тут же дегустировали. Никто не заикнулся о моей работе. Будто ее и не было.
— Да, чуть было не забыл! — сказал я. — Нужно оформить акты.
Я достал бланки. Зураб Ираклиевич изучил их и положил к себе на стол.
— Завтра вам передадут, — сказал он. — Ну что же… Вам надо познакомиться с Тбилиси. Гия, чтобы все было… понимаешь?
Гия понимающе зажмурил глаза.
С этого момента я провел в Тбилиси еще тридцать восемь часов, как потом выяснилось. Вот что я запомнил.
Мы попрощались с Зурабом Ираклиевичем. Это я помню очень хорошо. Дальше появились две девушки, сотрудницы Гии. Их звали Нана и Манана. Я их все время путал. Откуда ни возьмись, опять возник Автандил. Он был набит бутылками коньяка и деньгами. В тех карманах, где не было денег, был коньяк и наоборот.