Гладиатор Гора
Шрифт:
Я поднялся с колен и потянулся, чтобы поправить тунику.
— Мне занять мое место на вашей кушетке, госпожа? — спросил я и взглянул на широкую, покрытую мехом кушетку с хитроумными цепями на ней, в которые меня часто заковывали для ее удовольствия.
— Нет, — сказала она.
Я не мог понять выражение ее лица. Встав, я возвышался над ней.
— Джейсон?
— Да, госпожа?
Она отвернулась и вышла на балкон. Три луны стояли теперь высоко в небе. Мы слышали жужжание насекомых в садах и видели огни Венны. Дом хозяйки находился в квартале Теллуриа,
— Джейсон, — позвала она меня, не оборачиваясь, — иди ко мне на балкон.
Я присоединился к ней и встал близко к балюстраде.
— Я очень богата, Джейсон, — сказала леди Флоренс. — Но и очень одинока. И я неспокойна, не знаю почему.
Я молчал. Мне было известно, что хозяйки часто говорят так со своими шелковыми рабами.
— Я уверена, что у меня есть потребности и желания, которые не удовлетворены, — продолжала она.
— Да, госпожа.
— Но я, по правде говоря, не знаю, что это за желания, — проговорила она.
— Да, госпожа, — отреагировал я.
— Я знаю только, что я отчаянно несчастна!
— Мне жаль, госпожа.
— Я видела спаривание слинов сегодня, — проговорила она. — Самка боролась. Потом самец схватил ее за горло когтями. Она сразу же стала покорной. Скоро она корчилась от наслаждения. Я как-то видела, как самец урта тащил самку в угол, где она скоро завизжала от удовольствия. Самка ларла, с окровавленными боками, уступает самцу, после вынашивает его детенышей и охотится для него. Верр и боек выбирают самок, которые им нравятся, и уводят их в то место, которое выберут. — Она с горечью смотрела вдаль. — Во всех этих отношениях именно самец является хозяином. И самки, что отвратительно, не бывают недовольны. Что это значит? — спросила она.
— Я не знаю, госпожа, — ответил я.
— Сегодня, — продолжала она, — я видела девушек-рабынь, бессмысленных шлюх в ошейниках, в каких-то тряпках, едва прикрывающих наготу. Они казались веселыми и счастливыми. Что это значит?
— Я не знаю, госпожа.
— И я не знаю, — с горечью сказала леди Флоренс и снова посмотрела вдаль, на сады. — Они рабыни, и они счастливы. Я свободна и несчастна. Я не понимаю этого!
Я ничего не сказал.
Она продолжала:
— Никто не старается их осчастливить. Это они должны делать других счастливыми. Это они должны отдаваться, подчиняться и прислуживать, любить и угождать.
— Да, госпожа, — ответил я.
— Тогда почему они могут быть счастливы, а я — нет? — спросила она.
— Я не знаю, госпожа, — снова ответил я.
— Некоторые друзья советуют мне, Джейсон, связать свою жизнь со свободным спутником.
— Я не знал об этом, — проговорил я.
— Многие мужчины, молодые и богатые, желали бы стать моим спутником. Такие союзы во многих случаях значительно увеличивали бы наши общие накопления. Но я, по крайней мере до сегодняшнего момента, отвергала их. Я осталась независимой.
— Да, госпожа.
— Я
В ее голосе звучала горечь.
— Почему мужчина отвергает благородную женщину, умную и красивую, независимую и великолепную, ради шлюхи в стальном ошейнике, которая ползет к его ногам и умоляет разрешить ей лизать их языком?
Я молчал. Она воскликнула:
— Животное!
— Да, госпожа, — произнес я.
— Как я ненавижу мужчин! — закричала она.
— Да, госпожа.
— И все же они волнуют меня. О, я имею в виду не тебя, Джейсон, шелкового раба, а настоящих мужчин.
— Да, госпожа.
Леди Флоренс продолжала смотреть в сад.
— Они тревожат меня, заставляют чувствовать себя неловко, — сказала она.
Я промолчал.
— Я чувствую любопытство. Иногда мне интересно, как это было бы — оказаться обнаженной в их объятиях, — промолвила она.
Я продолжал молчать.
— Я никогда не была в объятиях мужчины, Джейсон, — призналась леди Флоренс.
Меня это не удивило. Она много раз использовала меня, но никогда не позволяла мне обнять себя. Конечно, следуя ее указаниям, я целовал, гладил и ласкал ее, приносил ей много удовольствия, но она, женщина высокого происхождения и социального статуса, богатая и свободная, никогда не позволяла мне обнять себя. Чаще всего я приходил в ярость от неудовлетворенности моим рабским положением именно из-за того, что мне не разрешали обнимать женщину и подчинять ее своей воле. Единственной девушкой, которой я действительно обладал на Горе, была рабыня, привязанная к кольцу у лавки Филебаса в Аре. Ласкать ее было радостью! Я не знал ни ее имени, ни кто ее хозяин, как и она не знала ни моего имени, ни имени моей хозяйки. Мы были всего лишь два раба, соединившиеся в тени привязи в жаркий день в городе Аре…
Она внезапно обернулась ко мне и посмотрела в лицо.
— Обними меня, Джейсон, — попросила она.
Я схватил ее в свои объятия и начал целовать в шею.
— Нет, — прошептала леди Флоренс. — Нет! — закричала она.
Платье лежало у ее ног.
— Джейсон… — проговорила она.
Я поднял ее, нагую, и понес к кушетке. Ее вес был для меня пустяком.
Ее руки обнимали меня за шею. Она поцеловала меня в ямку под горлом и в ужасе от того, что дотронулась губами до тела раба, отвернула голову. Я остановился перед кушеткой. Леди Флоренс взглянула на меня и поцеловала в грудь.
— Нет, нет, — зарыдала она.
Но я все-таки понес ее на кушетку.
— Нет, — сказала она.
Я положил ее на кушетку и сел рядом с ней. Затем я подтянул ее повыше, посадил и обнял.
— Нет, — проговорила она, — нет!
Мои руки сильнее сжали ее. Она старалась, но не могла вырваться.
— Вот это и есть — быть в руках мужчины? — плача, спросила леди Флоренс.
— Это только начало, — сказал я ей.
— Ты слишком крепко держишь меня и делаешь мне больно! Ой! — вскрикнула она, когда мои руки еще сильнее сжали ее.