Гипотеза Дедала
Шрифт:
Странно, но события последовавшей недели мне не удается вспомнить, сколько бы ни пытался. На этот раз я допускаю, что наконец потерял сознание вполне буквально, без каких бы то ни было оговорок и экивоков. С момента нашей встречи с М. моя жизнь более не имела смысла вне рамок, щедро очерченных этим великим человеком. Потому сознание вернулось ко мне ровно тогда, когда в комнате раздался телефонный звонок.
Должен отметить, что М. всегда звонил очень рано утром. В такое время я еще, разумеется, спал. Казалось, было важно, чтобы именно его голосом меня, разбуженного, приветствовал начинающийся день. Только вот кому
Итак, он позвонил, поздоровался не менее почтительно, чем при встрече, хотя его голос звучал несколько напряженно. После небольшой преамбулы, посвященной моей гениальности, а также филигранному совершенству идей, недоступному большинству даже опытных режиссеров, он наконец перешел к делу. М. сказал, что все придумано и разработано прекрасно, что он уже договорился в главном театре нашего города о моей постановке, нашел средства и почтенного артиста на главную роль, тот уже успел дать свое согласие, вот только по поводу пьесы… Решать, конечно, мне, но он советует брать не Еврипида и тем более не Шекспира, а некого современного драматурга – его имя я слышал впервые – с превосходной исторической драмой.
– Вы его, возможно, не знаете, – М. предугадывал мою реакцию, – но он очень хорошо знает вас. Когда я сообщил, что именно вы возьметесь за пьесу, автор обрадовался как ребенок. Еще раз повторю: решение принимать только вам, и никому другому, но я уверен – это будет удивительный спектакль! Курьер принесет вам текст с минуты на минуту. Прочитайте, подумайте и сообщите о своем решении.
Не знаю, как так вышло, но свое согласие я дал незамедлительно. Это меня удивило и, признаться, изрядно огорчило. Отчего я не принялся отстаивать Шекспира и Еврипида, спектакли по которым зримо представлял себе, ведь уже поставил их в своей голове, уже любил, уже сыграл первую сотню раз? Во время разговора с мастером я продал не за грош и «трагичнейшего из трагиков», и того, кто считался «яркою зарею и торжественным рассветом эры нового истинного искусства». За какие сребреники? Нет! Это не просто слабость, это… предательство! Но тут раздался звонок в дверь – курьер принес текст.
Нужно сказать, что пьеса мне на самом деле очень понравилась. Она оказалась неожиданно сильной, так что мои переживания вскоре улеглись. Я перезвонил М. и сообщил, что получил текст, ознакомился с ним, а также подтвердил уже высказанную прежде готовность ставить именно это произведение. Он довольно спокойно ответил: «Вот и прекрасно», – будто ничего другого услышать не ожидал. Затем последовал набор довольно подробных инструкций по поводу того, что и как мне надлежало делать дальше. Вкратце: в первую очередь следовало сходить в театр, познакомиться с дирекцией и труппой, а потом позвонить почтенному артисту.
– Можно ли на этой неделе принести вам наброски?
– Что?.. – М. явно не ожидал такого вопроса. Впрочем, он с готовностью пошел у меня на поводу. – Ах да, конечно.
На этом мы распрощались, и я поспешил выполнять распоряжения.
Большой театр нашего города нравился мне с детства. Сколько юношеских потрясений, сколько катарсисов пережито в этом зрительном зале! Я бывал здесь сотни раз, но никогда прежде не входил в это старое здание так, как теперь.
Сначала, я являлся сюда простым зрителем. Это приятный статус, что-то среднее между гурманом в ресторане и пассажиром в автобусе.
Примерно пять лет назад я начал заходить сюда как студент театрального университета. Должен отметить, что это куда менее отрадный статус. Учащимся полагается бесплатный или льготный билет, потому кассиры, администраторы, уборщики и прочий обслуживающий персонал смотрит на «них» – я уже не чувствовал никаких связей с университетской братией, хотя формально все еще к ней принадлежал, – как на дармоедов. В свою очередь, члены труппы, как правило, видят в сегодняшних студентах завтрашних конкурентов или обидчиков, которые обязательно займут их насиженные места.
В этом было что-то непоправимо абсурдное, поскольку речь не шла об обмане и кознях – за редчайшим исключением, вчерашний выпускник никак не мог «подсидеть» старого артиста. Это был естественный ход вещей, с возрастом последние теряли возможность исполнять любимые роли, и их заменял молодняк. Студенты были виноваты только в том, что родились на несколько десятков лет позже… Аналогичная история происходила с режиссерами, художниками и прочими – все они злились, что стареют. А особо им досаждал тот факт, что молодежь смотрела на мир иначе.
В результате творческая братия тоже была не очень дружелюбной. Что этому мог противопоставить студент? Ему оставалось лишь надеяться, что мнение кассиров, администраторов и уборщиков окажется безосновательным, а опасения артистов, режиссеров и художников – полностью обоснованными.
Сейчас же я впервые открывал дверь театра как постановщик будущего спектакля. Внешне это никак не проявлялось, но внутри меня все было иначе. Гордость, радость – это только слова, которые имели лишь условные, поверхностные, номинальные связи с моими чувствами. Если я и гордился, то не столько собой как человеком и режиссером, сколько своей биографией – как текстом, в котором, мне казалось, появляется первая важная строка.
К сожалению, это настроение оказалось весьма хрупким. Счастливый, я вошел к директору, представился секретарше, но, в отличие от М., а также того-то, того-то, того-то и того-то, она обо мне ничего никогда не слышала, а потому сразу попыталась выдворить из приемной. Мы начали спорить, я нагло заявлял, что директор меня не только ждет, но даже будет рад встрече. Теперь мне ясно, что со стороны это походило на речи типичного городского сумасшедшего. Уверен, пару раз в месяц охранники непременно выводят таких из этого кабинета.
По счастью, на шум вышел сам глава театра. Он оказался весьма приятным и миролюбивым человеком. Мы познакомились, но у меня создалось впечатление, будто и он не имеет ни малейшего понятия о том, кто я такой. Десять минут мне потребовалось для того, чтобы удостовериться, что директор вовсе не шутил… В то же время происходящее не было похоже и на подготовленный М. розыгрыш-инициацию… Обескураженный, я спросил:
– Так что, он не звонил вам по поводу меня?
– Кто? М.? А разве он еще жив?