Гипнотизер
Шрифт:
— Почему? — спросил он.
Я не понял.
— Почему ты так радуешься?
— Просто из-за денег, — сдержанно ответил я. — Мне дали деньги на исследование.
— Давид говорит, что ты колдун.
— Я не колдун. Я гипнотизирую людей, чтобы помочь им, когда им грустно и страшно.
— Художников? — спросил он.
Я засмеялся. У Симоне стал изумленный вид.
— Почему художников? — удивилась она.
— Ну ты же говорила по телефону, что они боятся.
— Правда?
— Да, сегодня, я слышал.
— Точно-точно, говорила. Художники боятся и нервничают, когда
— Кстати, как там то помещение возле Берцелий-парка? — спросил я.
— На Арсенальсгатан.
— Ты его сегодня смотрела?
Симоне медленно кивнула:
— Хорошее. Завтра подпишу договор.
— Почему же ты ничего не сказала? Поздравляю, Сиксан!
Она засмеялась:
— Я точно знаю, какая у меня будет первая выставка. Девушка, которая училась в высшей школе искусств в Бергене, она совершенно поразительная, делает огромные…
Симоне замолчала — в дверь позвонили. Она попыталась рассмотреть звонящего через кухонное окно, а потом пошла открывать. Я вышел следом и через темную прихожую увидел ее в дверном проеме, залитом дневным светом. Когда я подошел, Симоне выглядывала на улицу.
— Кто там? — спросил я.
— Никого. За дверью никого не было.
Я поглядел через кусты на улицу.
— Что это? — вдруг спросила она.
На лестнице перед дверью лежала палка с ручкой на одном конце и круглой деревянной пластинкой на другом.
— Странно, — сказал я и поднял старинную вещь.
— А для чего она?
— Я думаю, это вроде розги. Раньше такими наказывали детей.
Подошло время сеанса. Через десять минут соберутся участники группы. Шестеро постоянных и одна новенькая, Эва Блау. Надевая медицинский халат, я всегда испытывал головокружительное ликование, как перед выходом на сцену. Словно я сейчас поднимусь на эстраду, в свет рампы. Чувство это не имело ничего общего с тщеславием. Меня приводило в восторг сознание того, что я способен передавать другим суть своего профессионального искусства.
Я взял блокнот и просмотрел записи, сделанные на предыдущем сеансе, когда Марек Семиович рассказывал о большом деревянном доме в кантоне Зеница-Добой.
После этого я погружал Марека в более глубокий гипноз. Он успокоился и подробно описал подвал с цементным полом, где его принуждали бить током друзей и дальних родственников. Но вдруг Марек повернулся, сломал сценарий, перестал слушаться моих указаний и стал самостоятельно искать выход из гипноза. Я понимал, что двигаться надо небольшими шагами, поэтому решил сегодня оставить Марека в покое. Пусть начинает Шарлотте, а потом, может быть, я сделаю первую попытку поработать с новенькой, Эвой Блау.
Комната для гипноза должна была производить нейтральное, успокаивающее впечатление. Шторы неопределенно-желтого цвета, серый пол, мебель простая, но удобная, стулья и стол из березы, солнечно-светлого дерева с коричневыми пятнышками. Под стулом лежала забытая кем-то голубая бахила. На стенах ничего, кроме нескольких литографий невнятного цвета.
Я расположил стулья полукругом и установил штатив подальше.
Исследование придавало мне энергии. Мне было интересно, к каким открытиям оно приведет,
Я быстро укрепил камеру на штативе, подсоединил провод, поставил новую пленку, отъюстировал, отрегулировал объектив по спинке стула, навел резкость и снова отрегулировал объектив. Тут вошла одна из моих пациенток. Сибель. Я предположил, что она несколько часов простояла возле больницы, ожидая, когда комнату откроют и начнется сеанс. Сибель села на один из стульев; из ее горла послышались странные булькающие звуки, словно она что-то глотала. С недовольной улыбкой поправила большой парик в светлых локонах, который она обычно надевала на наши встречи, и напряженно вздохнула.
Вошла Шарлотте Седершёльд. На ней был синий тренч с широким поясом, туго завязанным на тонкой талии. Шарлотте сняла шапку, и вокруг лица рассыпались густые каштановые волосы. Она, как всегда, была невыразимо печальна и прекрасна.
Я открыл окно и почувствовал, как по лицу струится свежий нежный весенний ветер.
Когда я повернулся, в кабинет вошел Юсси Перссон.
— Доктор, — сказал он протяжно. Норрландец.
Мы пожали друг другу руки, потом он пошел здороваться с Сибель. Хлопнул себя по пивному брюшку и сказал что-то, от чего та покраснела и захихикала. Они тихо болтали, пока входили остальные участники группы, Лидия, Пьер и Марек — он, как обычно, немного опоздал.
Я стоял и спокойно ждал, когда они почувствуют себя готовыми к занятию. Моих пациентов объединяло одно: все они пережили насилие, травму. Это насилие так повлияло на их психику, что они, чтобы выжить, скрывали его от самих себя. Никто из них так и не понял до конца, что с ним произошло. Они сознавали только, что в их прошлом есть что-то ужасное, искорежившее их жизнь.
«Прошлое фактически не существует как некое „было“, оно перешло в „есть“», [20] частенько цитировал я Фолкнера. Этим я хотел сказать, что любое незначительное происшествие следует за человеком в настоящее. Наш выбор определяется конкретным событием, и если это событие нанесло травму, то прошлое почти целиком заполняет собой настоящее.
20
Перевод Ю. Палиевской.
Обычно я гипнотизировал всю группу, погружая при этом одного-двух пациентов в более глубокий транс. Таким образом мы могли обсуждать происходящее на двух уровнях: уровне гипнотического внушения и уровне сознания.
Занимаясь гипнозом, я кое-что понял. Сначала это было просто ощущение, которое потом переросло в более отчетливое осознание определенной модели. Это открытие, разумеется, следовало доказать. Я сознавал, что, возможно, возлагаю на свой тезис слишком большие надежды. Человек, совершивший насилие, никогда не явится загипнотизированной жертве в своем подлинном обличье. Можно определить ситуацию, пронаблюдать пугающее развитие событий — но преступник не выдаст себя.