Гиперборей
Шрифт:
ГЛАВА 8
Уже в полной тьме, когда они скакали под ночными звездами, а лунный свет серебрил высокую траву, Олег увидел вырастающую темную стену, сказал напряженно:
— Туда, к деревьям! Переночуем под ветками.
— Боишься, что на тебя упадет черепаха, как на Сократа? — спросила Гульчачак язвительно.
Он промолчал, и она подумала, устыдившись, что варвар не может знать этого славного имени.
Спешившись на опушке, Олег ввел коней под раскидистые ветви дуба, что рос в сотне шагов от опушки, расседлал, привязал к мордам торбы с овсом. Гульча уже
— Ты волхв, ставший пещерником, — медленно сказала Гульча. — Такие волхвы достигают великой мощи, мне говорил брат.
Она впервые после бегства из горящего града обров упомянула брата. Олег поморщился:
— Одни достигают, другие нет... В любом случае, подлое дело — быть волхвом.
Она смотрела с удивлением. Олег сказал терпеливо:
— Человек ценит свободу. Идет на любые муки, даже сам уходит из жизни, но добровольно не идет в рабство. Волховство, магия, чародейство — рабство худшего свойства: рабство духа. Чудеса совершаются по воле богов, а сами волхвы не знают, как и почему. Любые обряды становятся унизительными, если смысла не знаешь, а повторять надо. Совестливые уходят сразу. Другие держатся подольше. Я сам, к стыду своему, продержался долго...
Он замолчал, его рука, помешивающая угольки, дрогнула. Гульча спросила осторожно:
— Но маги... они такие важные! Довольные.
— Старший из рабов, который гуляет с плетью над другими рабами, разве не важен? Но даже раб счастливее мага, он может показать кукиш в кармане, а маг — нет. Сила мага в искренности. Он должен стать рабом в душе своей.
Она искоса смотрела на гордый профиль:
— Люди с совестью добровольно отказались от мощи? Значит, Зло стало сильнее.
Его зубы блеснули в красном свете костра:
— Зло вообще сильнее! Оно примитивнее, проще. Ломать легче, чем строить, верно? Но с каждым поколением Добро, как ни удивительно, становится крепче. Разрушенное восстанавливается, города отстраиваются еще краше, вырубленные сады цветут снова...
Она содрогнулась: яблоньку нужно посадить, поливать, ухаживать, беречь от морозов, червей и зайцев, но потом кто-то лишь взмахнет секирой... И снова нужно выкорчевывать корень, посадить молодой росток, поливать, закрывать от диких зверей и диких людей, растить из года в год... Но на все усилия достаточно одного удара топора.
— Не понимаю, — призналась она искренне. — Зло сильнее, но Добро потихоньку берет верх?
— Думаю, магия идет не от сути богов, а только от Чернобога. Только он всеми силами добивается власти над миром сущим: от муравья до богов. А Род, наш прабог, любит человека, потому влил в его жилы каплю своей огненной крови. Это не дало мощи, лишь прибавило гордости.
— Что хорошего в гордости?
Олег ответил честно:
— Пока одни неприятности, согласен. Но без нее я бы уже... почему-то не смог. Гордость говорит, что лучше быть древоделом, чем волхвом. Древодел — хозяин своего дела. Наперед знает, как вытесать коромысло, как срубить хату.
Она передернула плечиками, возразила:
— Я, например, не могу — у меня руки тонкие.
— Врешь, можно научить даже тебя. Дом не срубишь, конечно, но собачью будку... Я ныне тот же древодел. Ведун, а не маг. Ведун сам ведает, что и почему происходит, и даже — как. У мага сила неизмеримо выше, но это сейчас, сегодня, в эти века. Поколения людей меняются, семена гордости прорастают чаще. Искра Рода разгорается! Когда-то магов не останется на земле — туда им и дорога! — будут одни ведуны. За эти дерзкие речи меня отлучили...
Она не ответила — давно посапывала, привалившись к его плечу. Олег осторожно уложил ее и укрыл заботливо шкурой.
Рано утром, едва выехали из леса, Олег насторожился, взял в руки лук. Гульча притихла, наконец издали донесся негромкий голос. К ним приближался человек и весело орал похабную песню. Олег перебросил лук за спину, пустил коня галопом.
Невзрачный мужик брел неторопливо по опушке леса. За плечами болталась объемистая корзинка. Сквозь редкую плетенку просвечивали масленые бока грибов. Мужик был в драных лыковых лаптях, худой, с голодными глазами, но на веревочном поясе висел длинный поясной нож.Человек обернулся, в испуге уставился на приближающихся всадников. Его рука дернулась к ножу. Олег сказал мирно:
— Мы не враги. Только странники. Есть тут поблизости хорошая дорога на север?
Мужик смерил их подозрительным взглядом, но Олег смотрел доброжелательно, девушка была сама покорность, и он убрал ладонь с рукоятки ножа, ответил медленно:
— На север?.. Это где ж?.. А, куда птахи прут весной... Не-а, не ведаю. Мы, тутошние, дальше соседней веси дороги не знаем.
— А какая весь лежит в северной стороне?
Человек задумался, поскреб затылок, долго морщил лоб, наконец просиял:
— Да наша ж!.. Я там живу. Отсель прямо на север, хотя нам без разницы, где север, где исчо шо...
Олег заглянул в корзинку за плечами мужика, присвистнул:
— Ого!.. Грибные места. Семья большая?
— Какое там, — отмахнулся мужик. — Меня так и зовут — Горюн. Семью вырезали проклятые рашкинцы. Набег был. До набега тоже семья была, так сгорели вместе с домом, когда тюринцы напали... Так и пошло: Горюн да Горюн. Уж не упомню, как звали раньше, а родителей не спросишь — сгинули, когда дрались за этот лес с колупаевцами...
— Горюн, — предложил Олег, — выведи нас на дорогу, а я тебе дам серебряную монету. Небось, во всем селе ни одной нету?
— У нас не село, а весь, — оскорбился Горюн. — В селе князья селят своих смердов, а мы пока што вольные. Еще деревней бы обозвал!.. Ладно, идите за мной.
Он пошел прямо через поле, оставив лес за спиной. Олег пустил коня следом, но ехать было неудобно за неспешно бредущим человеком. К тому же часто виднелись опасные для конских ног норы хомяков и сусликов, и Олег спрыгнул, пошел рядом с Горюном, держа повод в руке. Гульча некоторое время ехала сзади, но любопытство победило — слышала только урывки разговора, и тоже слезла, пошла от Горюна слева.