Гилгул
Шрифт:
— Я только хотел сказать… — нерешительно произнес профессор, переводя взгляд на Сашу, словно спрашивая: «Что здесь происходит?» — Знаете, молодой человек, — добавил он, — судя по вашей манере вести беседу и по тому, что царапины на лице этого юноши, — кивок в сторону Саши, — совсем свежие, у меня такое ощущение, будто я перенесся лет на пятьдесят назад. Во времена НКВД Ежова и Берии.
— Очень уместное замечание, профессор, — лицо Кости напряглось и помертвело. — А вам известно, что этот «юноша» убил шесть женщин и собственноручно удавил своего коллегу по работе?
— Как? Не может этого быть.
— Может, профессор, все может быть. Последняя его жертва — ваша
— Разумеется, помню, — потерялся профессор. — Но то, что вы говорите, это… абсолютно невозможно. Я вам не верю.
— Ну что же, прекрасно. — Костя поставил ногу в щегольской начищенной до зеркального блеска туфле на стул, между ног профессора, полюбовался ею, скомандовал негромко, словно между прочим: — А ну-ка, встать, выб…ок.
— Что? — На лице профессора появилось озадаченное выражение. Костя поднял на него равнодушный взгляд.
— Я сказал: встать, — и, почти не размахиваясь, ударил профессора по лицу. Это нельзя было назвать ударом в полном смысле слова. Костя лишь легко «мазнул» ладошкой по чисто выбритой профессорской щеке. Точно так же, как сделал это бритоголовый амбал на Арбате с Сашей. Тот же жест, та же небрежная легкость, то же равнодушие во взгляде, та же пустая насмешливость. «Они не считают нас за людей, — подумал Саша. — Так человека не бьют. Так бьют раба, покорное животное, на которое достаточно лишь замахнуться, чтобы оно испуганно поджало хвост».
— Вы что себе позволяете, молодой человек? — возмутился профессор.
— Заткни пасть, старый п…рас, — спокойно, промокая уголок глаза мизинцем, сказал Костя.
— Сейчас, слава Богу, не тридцать седьмой год! — не унимался профессор. — Вас никто не боится!!! Я на вас быстро управу найду.
— Да, — согласился Костя. — Сейчас не тридцать седьмой. Сейчас хуже! — Он наклонился вперед, схватил профессора за отворот пиджака и рывком вздернул на ноги. — Стоять. Ты кому это грозить вздумал, а? — И уставился на профессора тяжелым немигающим взглядом. — Я тебя в лагерную пыль сотру, козел старый.
— Я знаком с профессором Мальцевым…
— А мне по хрен, с кем ты знаком, — лениво ответил Костя и тут же сменил тон на подчеркнуто доброжелательный. — Что же это вы, профессор, со студенточками своими спите? — Профессор побледнел. — Оценки заставляете отрабатывать? — Оперативник снова промокнул уголок глаза. — Черт, попало что-то… А если об этих ваших «невинных шалостях» в институте станет известно? Как тогда, а? Между прочим, вы хоть знаете, какой срок полагается за принуждение к сожительству, профессор? Пять лет. А ну как я завтра приглашу сюда ваших студентов и сниму с них показания? Вполне ведь можете на уголовное дело нарваться. А если и не нарветесь, то с работы вас уволят — это на раз. Причем с «волчьим билетом». Заграница — симпозиумы разные и все такое прочее — для вас накроется. Из всех ученых союзов, ясное дело, вышибут. И останетесь вы, профессор, один-одинешенек на старости лет. Никому не нужный, без работы, без денег.
— Я… Да как вы смеете! Это наглая клевета! — Лицо профессора пошло пятнами. — И… вы плохо думаете о людях! Мои студенты никогда не совершат подобной низости! Костя засмеялся и толкнул профессора в грудь. Тот плюхнулся на стул.
— Еще как совершат, профессор. Еще как совершат, — уверенно заявил оперативник. — Помяните мое слово. Сталинская школа, она, знаете, живуча. И по сей день живее всех живых. Нет, — он усмехнулся, — не подумайте ничего дурного. Меры физического воздействия в наших органах никогда не применялись и применяться не будут. Все строится исключительно на добровольном сотрудничестве. — Он усмехнулся
— Но это клевета! Подлог! Низость!
— Конечно, — легко согласился Костя. — Но вы полагаете, хоть один человек в вашем институте об этом задумается? Вы считаете, кому-нибудь будет дело до того, состоится суд или дело в результате закроют «ввиду отсутствия»? Нет, профессор. Все кинутся спасать свои задницы, защищать свою репутацию. Чтобы, не дай Бог, и на них чего такого не подумали бы. И учениц этих отчислят в тот же день, независимо от того, спали они с вами или не спали. Так что напишут ваши студенточки показания, накатают. Посмущаются для вида и напишут. Старательно, от души. Кстати, — Костя слез со стола, закурил, зашел сидящему профессору за спину. — Вот вы тут сидите, оскорбляете наши правоохранительные органы и меня лично. Даже с кулаками бросаетесь…
— Я? — изумился профессор. — Я бросаюсь с кулаками на вас?
— Именно вы, профессор. У меня и свидетели есть. Они на планерке сейчас, но позже я могу вас познакомить, если угодно. Так вот, вы бросаетесь на меня с кулаками, вынуждая заподозрить вас буквально черт знает в чем, а между тем я лично желаю вам только добра.
— Молодой человек, — замахал руками профессор, — оставьте эти ваши… Оставьте! Если уж вы действуете сталинскими методами, то хотя бы потрудитесь соответствовать. И не надо играть тут со мной… Не надо! Я уже пуганый! Меня в пятидесятом такие пугали — не чета вам! И ничего! Жив, как видите! Костя слез со стола, обошел стул и встал позади профессора, упершись руками в спинку стула, наклонился к самому уху и прошептал:
— Ничего, профессор. Это ненадолго. — Он посмотрел на дергающуюся щеку старика и добавил все там же вкрадчивым шепотом: — Кстати, надо бы посоветовать этой вашей студенточке белобрысой поскорее аборт сделать. С вашим-то нынешним здоровьицем, профессор, на зоне больше года не протянуть. Опять же, студенточка эта… Любочка, кажется? Любочка. Так вот, Любочка обязательно подпишет заявленьице, что вы ее сперва изнасиловали, а потом склонили к сожительству. Непременно подпишет, вот увидите. Когда узнает, что вы помимо нее спали с половиной курса. Уязвленная женская гордость, она, знаете ли, пострашнее пистолета будет.
— Прекратите говорить об этой девушке гнусности! — выпалил профессор. — Я запрещаю вам, слышите? Оперативник вздохнул, выпрямился. Лицо профессора было бледным, подбородок трясся, по лбу и щекам катился пот. Костя усмехнулся, сказал уже громко, буднично:
— И правда, стоит ли говорить о ней гадости? На кой ляд вы сдались этой Любочке? Молодая, красивая. Фигура опять же. А темперамент… Сказка, а не девушка. И такая должна передачи вам в тюрьму таскать? Смеетесь, что ли? Тоже мне, нашли жену декабриста. Ей ведь, профессор, не вы нужны были, а квартирка ваша замечательная в центре да блага профессорской женушки. Симпозиумы за бугром, санатории престижные, круг общения, ну и прочие трали-вали. А что вы не могли ее удовлетворить в половом отношении, так Любочка — девушка не только красивая, но еще и общительная. Она с лихвой окупала недостаток семейного тепла институтскими и профессорскими «связями». Причем иногда не с одним, а сразу с двумя пар…