Гидеон Плениш

Льюис Синклер

— Я убежден, доктор Китто, что мы с вами вдвоем можем вершить великие дела, — сказал доктор Плениш. — Прошу вас, познакомьтесь с моей женой, миссис Плениш.

Доктор Джеймс Китто, казалось, вовсе не намерен был выпускать из своей руки горячую лапку Пиони; он долго смотрел на нее, потом снова смотрел на доктора Плениша и наконец прогудел:

— Совершенно верно! ВЕЛИКИЕ дела!

Еще более многообещающей была встреча с преподобным Кристианом Стерном из Нью-Йорка, председателем исполнительного комитета. Это был человек лет под сорок, рыжий, сухонький и как будто весь наэлектризованный. Он отрекомендовался любителем Льва Толстого и гребного спорта, и его

рыжие волосы были расчесаны на прямой пробор, но руку он жал энергично.

Доктор Плениш изощрялся в любезности:

— Мы на вас в претензии, доктор. Каждый, кто побывает в Нью-Йорке, потом только и говорит, что о вас. Невольно позавидуешь!

— Ну, ну, доктор! Уж будто! — отвечал доктор Стерн.

Был там ряд других лиц, менее осведомленных о целях и задачах Хескетовского института, но пользовавшихся еще большей славой во всем банкетном мире, и все они делали вид, будто страшно рады знакомству с четой Пленишей. Была Мод Джукинс, доктор медицины, которая любила повторять шутливо, но довольно часто, что женщины — лучшие врачи, чем мужчины, так как они менее склонны ударяться в поэзию. Была мисс Наталия Гохберг из Нью-Йорка, которая в данное время старалась приспособить ораву рабочих из потогонных мастерских к здоровому сельскому труду, чему они отчаянно противились.

Был мистер Г. Сандерсон Сандерсон-Смит; он родился в Новой Англии, но учился в Колумбийском университете, где приобрел изысканность вкусов, и потому переехал на жительство в Калифорнию, край бродяг и богемы, и там писал рецензии на книги, издавал тонкие журналы и основывал различные общества: общество «Долой стыд», общество последователей Фомы Аквината, [69] общество крикетистов, общество Черной Мессы. У него были огненные бачки, белесые глаза и веселая улыбка, и однажды его приняли за сына Бернарда Шоу. Он постоянно говорил, что не верит в демократию, но говорил это так мило, что вы сразу догадывались, что это шутка, только шутка и больше ничего. Пленишам он тут же сказал:

69

Фома Аквинат (1225–1274) — средневековый философ, схоласт.

— Я, вероятно, единственный в этом почтенном собрании, кто сочетает в себе ницшеанца с кабалистом.

Они не поняли, что это означает, и вообще он им не очень понравился.

Происходило все это за чаем. Хескетовский институт и мисс Бернардина Нимрок были такие же охотники до чаю и кекса с изюмом, как любой полисмен — до пива и соленых булочек.

— Что я тебе говорила? — шептала Пиони. — Мы будем водить знакомство с Джоном Рокфеллером, и с епископом Маннингом, [70] и с принцем Уэльским, дай только срок.

70

Маннинг, Уильям Томас (1866–1949) — в 1921–1946 годах нью-йоркский епископ.

Тут они вдруг увидели кинникиникского ректора Г. Остина Булла, который стоял один, точно одинокая береза среди прерий Айовы.

— Ах, мы так скучаем по вас и миссис Булл, — запел доктор Плениш, а ректор возопил в ответ: — А мы так скучаем по вас, мои дорогие!

Но истинно ценное приобретение чета Пленишей сделала в лице профессора Джорджа Райота.

Об этом блестящем и вдумчивом молодом ученом они уже слышали раньше. В тридцать один год Джордж Райот был профессором философии педагогики в женском колледже Уистирии и

автором книги «Рождение Афрейдиты». В прошлом с ним случилась небольшая неприятность, что еще больше привлекло к нему сочувствие Пленишей: бульварные газеты приписали ему однажды утверждение, будто федеральному правительству следует издать закон, воспрещающий женщинам старше двадцати шести лет оставаться девственными. И вот уже два года бедняге приходится разъезжать по стране и публично доказывать (по сто пятьдесят долларов за сеанс), что он хотел сказать вовсе не то, а лишь нечто звучавшее похоже.

Наружностью — ростом и худобой — он напоминал английского лейб-гвардейца.

Плениши и он почувствовали мгновенное влечение друг к другу, так как все трое были много моложе остальных: доктору Пленишу было тридцать семь лет, Райоту — тридцать один, а Пиони — всего двадцать семь. Пиони шепотом предложила своим кавалерам:

— Давайте-ка смоемся из этой компании старых хрычей и пойдем пить коктейли.

— Великолепная мысль! — сказал профессор Райот.

За коктейлями доктор Плениш с тревогой присматривался к тому, как Пиони присматривается к профессору Райоту. Наконец она оглянулась на мужа и кивнула, и доктор тотчас же вступил со своей партией:

— Доктор Райот, мы с женой почти никого тут не знаем, кроме разве ректора Булла, и мне кажется, нам троим следовало бы объединиться. Позволю себе сказать без ложной скромности, что мы способны проявить больше практичности в подходе к вопросам просвещения, чем живые мумии вроде Булла и Китто, — вы меня понимаете? Практичности, но не цинизма, доктор.

— Ваша мысль мне ясна, доктор, — сказал доктор Райот.

— Больше здравого смысла, доктор.

— Да, да, пожалуй, больше урбанизма и реализма, доктор.

— Именно это я хотел сказать, доктор.

— Еще по коктейлю, мальчики, — вмешалась Пиони.

Три мушкетера возвратились в зал и мужественно претерпели до конца все испытания вечера, посвященного докладам преподобного доктора Китто на тему «Роль религии в просвещении» и преподобного доктора Стерна на тему «Роль просвещения в религии»; после этого они поспешно ретировались в номер Пленишей и пожелали друг другу спокойной ночи лишь в три часа утра.

К этому времени они уже перешли на «Джордж», «Гид» и «Пиони». Плениши теперь не только видели в Райоте полезное знакомство; они чувствовали к нему искреннюю симпатию, что в царстве филантропии случается нечасто.

Доктор Плениш дал понять, что он не прочь бы занять пост ответственного секретаря Хескетовского института. У него разработан проект блистательных нововведений в системе сельского образования, и, учитывая его богатый опыт, приобретенный за время работы в «Сельских школах для взрослых»…

— Заметано! Это я вам устрою, — сказал Джордж Ранот. — Мы с вами могли бы вместе разработать кое — какие планы. И потом, чего ради действительно допускать, чтобы Китто и Стерн вдвоем хозяйничали над всеми тремя миллионами? Кстати, вы уже познакомились с Гамильтоном Фрисби?

— А кто это?

— Такой коротышка-адвокат, еще у него привычка хмыкать в разговоре через каждые два слова: «Я, хм, считаю, что мы, хм, не должны, хм…»

— Кажется, я тут видел такого. А что?

— А то, что институт, в сущности, целиком зависит от него. Он поверенный наследников Хескета, они ведь все кто слабоумный, кто художник, а кто и то и другое вместе; живут в Италии или в Беркшире, а всеми делами заправляет Фрисби.

— Ф-р-и-с-б-и. — Пиони записывала имя. — Можете считать, что он уже обработан, Джордж. Но, но, подлейте-ка еще содовой!