Гея (1988)
Шрифт:
— Действительно… А куда этот трап ведет?
Они поднялись по трапу и оказались на верхней палубе. Здесь было понятнее. Они прошли на спардек и уселись, вернее улеглись, в шезлонгах.
Судно покачивалось, поскрипывало. В свете топовых огней было видно, как низко-низко плыли смутные облака.
— Дождь будет, — сказал Али-Овсад.
Кравцов, глубоко вдыхая ночную прохладу, смотрел на тучи, беспрерывно бегущие над судном.
«Что за чепуху нес этот Флетчер? — подумал он. — Боюсь пожелтеть во сне
— что это значит?»
— Саша, —
Кравцов улыбнулся, вспомнив вопрос корреспондента «Крисчен сенчури» — не является ли столб божьим знамением? — и ответ Току наги, попросившего, ввиду отсутствия серьезных доказательств существования богов и ограниченности времени, задавать вопросы по существу.
— Такой хорошо одетый, на министра похож, а не знает, что бога нет. — Али-Овсад поцокал языком. — А я думал, он культурный.
— Разные люди бывают, Али-Овсад. Вот ваш друг Брамулья тоже имеет привычку обращаться к господу-богу.
— Э! Просто так, привык. Саша, я не совсем понял, зачем япон про Хиросиму вспомнил?
— Про Хиросиму? Ну, этот, в пестрой рубашке, из «Нью-Йорк пост», кажется, спросил, откуда вообще берется энергия. Что-то в этом роде. Токунага и ответил, что, по Эйнштейну, энергия равна произведению массы на квадрат скорости света в пустоте и, значит, в одном грамме любого вещества дремлет скрытая энергия — кажется, двадцать с лишним триллионов калорий. Она может проявиться как угодно. И тут он добавил, что с частичным проявлением этой энергии они, японцы, познакомились в Хиросиме…
Кравцов умолк. Странная фраза Флетчера — «боюсь пожелтеть» — снова вспомнилась ему, и вдруг он понял ее смысл. Понял и помрачнел.
Звякнула дверная ручка. Слева возник освещенный овал. Из внутренних помещений вышли на спардек несколько человек; они громко переговаривались, смеялись, чиркали зажигалками. Один из них подошел к шезлонгам Кравцова и Али-Овсада.
— Вот вы где, — сказал он. Это был Оловянников. — Недурно устроились. — Он тоже бросился в шезлонг и потянулся. — Черт его знает, что в редакцию передавать, — пожаловался он. — Смутно, смутно все… С трудом пробился к Морозову, просил написать хоть несколько слов для «Известий», — нет, отказался. Преждевременно… Александр Витальевич, вы что-нибудь знаете о теории единого поля?
— Знаю только, что ее еще нет. К чему это вы?
— Морозов вскользь упоминал; у него какие-то свои взгляды… Представляю себе магнетизм. Могу с некоторым умственным напряжением представить гравитационное поле. Но что за поле возникло вокруг Черного столба? Что за горизонтально действующее притяжение?
— Все это связано, — сказал Кравцов. — Нужна теория, объединяющая все теории полей. Вот, как раньше была теория эфира, — и все, и ведь казалась незыблемой… Верю, что скоро появится теория единого поля.
— Я тоже, — откликнулся Оловянников. — А то разнобой страшный… Знаете, что очень тревожит Морозова?
— Что?
— Ионосфера.
Кравцов пожал плечами.
— Удивительное дело, — сказал он. — В некоторых космических проблемах мы разбираемся лучше, чем в недрах собственной планеты. Наша скважина — меньше одного процента пути к центру Земли, а уже напоролись на такое явление… Не знаем, ни черта не знаем, что у нас под ногами… — Он помолчал и добавил, поднимаясь: — Но мы все равно узнаем. Наша скважина — это только начало.
21
Кравцова разбудил гулкий пушечный выстрел. Он бросился к иллюминатору. Темное небо было сплошь в грозовых тучах. Сверкнула молния, снова загрохотал протяжный громовой раскат. Стакан на полочке умывальника, медные колечки портьер отозвались тоненьким дребезжанием.
Кравцов поспешно оделся и побежал на спардек. У борта, обращенного к плоту, толпились люди. Они тревожно переговаривались, и раскаты грома то и дело покрывали их слова.
Обычно в это время над океаном сияло голубое утро, но теперь было похоже, что стоит глухая полночь. Казалось, все тучи мира тянулись к Черному столбу. Пучки молний вырывались из туч, били в столб, только в столб, и небо раскалывалось от нараставшего грохота.
Фантастическое зрелище! Вспышки молний освещали неспокойный океан, и он казался светлее низкого сумрачного неба, и на горизонте белые клинки вели дьявольскую дуэль у столба, окутанного паром.
Хлынул ливень.
Кравцов увидел Брамулью, протолкался к нему. Толстяк вцепился руками в фальшборт, губы его шевелились.
— О, Сант-Яго ди Баррамеда, — бормотал он. — Черная мадонна монтесерратская…
Штамм, безмолвно и неподвижно стоявший рядом, повернул к Кравцову бледное лицо, кивнул.
— Ну и гроза! — крикнул Кравцов. — Никогда такой не видел…
— Никто такой грозы не видел, — ответил Штамм. Удар грома заглушил его слова.
«Фукуоку» изрядно клало с борта на борт. Цепляясь за поручни, Кравцов пошел к трапу, спустился в коридор, постучал в каюту Уилла. Откликнулся незнакомый голос. Кравцов приоткрыл дверь, тут судно накренилось, и он влетел в каюту, чуть было не сбив с ног японца в белом халате.
— Простите, — прошептал он и посмотрел на Уилла.
Уилл лежал на спине, выставив костистый подбородок, глаза его были закрыты. Врач тронул Кравцова за руку, сказал что-то непонятное, но Кравцов и так понял: надо уйти, не мешать. Он кивнул и вышел, притворив дверь. За дверью звякнуло металлическое.
По коридору быстро шла Норма Хемптон. Волосы у нее были как-то наспех заколоты, на губах ни следа помады.
— Не входите, — сказал ей Кравцов. — Там врач.
Она не ответила, не остановилась. Без стука вошла в каюту Уилла.