Герой!
Шрифт:
Ваун сонно потер глаза. Подозрительность уже можно ощущать нюхом. Дайс передал эстафетную палочку Епископу, тот ее принял. Сказав очевидную ложь, он просто оповестил всех слушающих.
Ваун выпрямился, каждый сустав ныл.
— Хорошо здесь, — сказал он, — но я изнурен. Не покажет ли мне какой-нибудь добрый брат какое-нибудь место, где я мог бы уснуть и на меня никто бы не наступил часов так двенадцать?
Раздался хор писклявых голосов, вызвалось около двадцати человек из мелкоты. Никого из взрослых; они оставались, чтобы продолжить совещание.
— Последний
— Да, Ваше Святейшество.
— Эти два рэндома, которых ты привез? Ваун злобно посмотрел на столь знакомое лицо.
Выглядело ли его собственное когда-либо столь зловеще?
— Я знаю, что вы собираетесь скормить их пиподам. Делайте с ними, что угодно.
— Просто на закате лучше всего, — сказал Епископ.
Вопрос Рокера… На чьей ты стороне?
Приор с обезображенным черепом. Радж и Прози, замученные до смерти. Тонг, отравленный вирусом:
Небольшие туалетные эксперименты Олмина. Доггоц. Пиподы. Аббат и «Юнити» они погибли, чтобы мы могли жить.
Предательница Мэви.
— Конечно, — сказал Ваун, — на фиг рэндомов! Хоть на завтрак жарьте.
Теперь можно идти?
— Разумеется. Если ты не хочешь остаться для песнопений.
Ваун передернулся.
— Может быть, в другой раз. Он дал одному из своих младших братьев руку и позволил отвести себя в постель.
Спальные туннели были темными и низкими — путанный, таинственно тихий лабиринт. По бокам лежали поддоны с соломой, многие уже были заняты. Кто-то читал, освещенные книгами лица светились всеми цветами радуги. Читающие не поднимали глаз. Кто-то уже спал, в основном — малыши. Эхо храпа не билось в каменных стенах. Храп был бы ошибкой конструкции.
Кранц! Ваун устал. Уснуть бы на неделю. Он подошел к свободному месту — не лучше и не хуже прочих.
— Спасибо, — прошептал он своему крохотному провожатому. — Теперь справлюсь сам. — Он стянул рубашку, посмотрел вниз и увидел, что мальчик улыбается ему почти беззубой улыбкой и борется со своими пуговицами. Он показал маленьким пальчиком себе на ноги:
— Ты меня вазденеф?
Адмирал Ваун опустился на колено и раздел своего безымянного младшего брата.
— И фостелиф мне?
— Конечно. Видишь ту черную рубашку? Раздетый дрожащий мальчик кивнул. Отнеси мою туда, а мне принеси черную, хорошо? Мальчик покрутил пальцем в ухе, обдумывая.
— Вафем?
— Шутка. Утром объясню.
— Вадно.
Взяв белую рубашку Вауна, мальчик отправился в путь, ненамеренно раскрыв свой номер — 516. Вернулся с черной рубашкой и положил ее на одеяло Вауна.
Затем быстро влез под свое. Никто не обратил внимания на действия карапуза.
— Спасибо, — сказал Ваун, заговорщически улыбаясь.
Уютно устроившись, 516-й потребовал прощальных объятий и поцелуя на ночь он знал о своих правах. Ваун вполз под свое одеяло, и они сонно улыбнулись друг другу. Наволочки определенно нуждались в стирке.
«Они спаривались», — подумал Ваун.
Безумные, безумные рэндомы.
Он спал.
Каждый день с утра
Сновидец бежит по пляжу за руку со своей возлюбленной.
В огромном пустом танцевальном зале музыка, они обнаженные танцуют под cверкающим хрусталем люстр.
Они любят друг друга — в постели, на пляже, на кушетке под сверкающим хрусталем люстр. На солнцепеке и в свете звезд.
В таинственном мраке ее волосы отсвечивают красным, он целует каждую ее веснушку.
Порой они устраивают грандиозные вечеринки для королей, министров и президентов. С радостью прогоняют их и снова остаются наедине.
День проходит за днем. От ее смеха даже страшновато.
— Как долго может это длиться? Как долго могут смертные быть так счастливы?
— Вечно! — отвечает он. — Герой и героиня с тех пор всегда живут счастливо. Это обязательно.
Но иногда — печальные разлуки, и ласки становятся неистовыми, потому что ему предстоит улететь, чтобы страдать на бесконечных мучительных церемониалах в дальних странах; почести и речи, банкеты и тупые ритуалы. Он всегда спешит домой к любимой, разлука делает любовь лишь слаще.
Возвращение героя.
Героя ждут объятия любимой.
Она смеется, лицо сияет счастьем, когда она смотрит на него с подушки.
— Я никогда не была любовницей Рокера. Я не была здесь с Рокером. Я никогда не занималась этим с Рокером.
— Это хорошо, — говорит он, — я рад, что ты рассказала мне об этом теперь, и впредь не будет недоразумений.
— А ты не веди себя, как величайшая знаменитость, жеребец спейсер и великосветский сноб… Проникновение, и она визжит от счастья. Кульминация, и он что-то бубнит в экстазе. Следующий сон. Они танцуют.
— Это безумие!
— Ты с ума меня сводишь! Я обезумел от любви.
— Не от этого.
— А от чего?
— Танцуем босиком. Я прилипаю к полу. Нужно хоть носки надевать.
— Носки — это неромантично, — говорит он, подхватывает ее, обнаженную, на руки и относит на ближайший диванчик. — Я покажу тебе, что романтично.
Награда героя.
Выше и выше, из бездонной тьмы… Напряжение… Борьба… Ничего труднее делать ему не доводилось.
В голове песок, тело каменное. Веки — мраморные плиты, а их надо удерживать.
Над головой в свете довольно-таки далеко друг от друга расположенных ламп еле-еле виднелась крыша тоннеля. Совсем рядом с обеих сторон он слышит тихое дыхание.
Дочь Мэви? Пиподам?
О, проклятие!
Ваун с трудом сел и подумал, что его суставы скрипят, как несмазанные дверные петли. В его черепе было полно грязи. Тоннель был полон спящих братьев.
Здоровые ребята, работяги, крепко спали.
Он дрожал, холод камня глубоко проникал в самое его существо. Искушение снова улечься и заснуть казалось приглашением в рай… Жестокая судьба приходится покинуть этот скромный, потертый кусок одеяла.