Герой!

Дункан Дэйв

Ваун не знает, что предстоит, и спрашивать не будет. Собрание подозрительно напоминает суд, посвященный тому, что он пристрелил Аббата первых двух Аббатов.

Две тяжелые руки опускаются ему на плечи — опоздавшие выстраиваются снаружи кольца. Детишки втискиваются, пролезают под ногами и взбираются кому-нибудь на колени. К двоим его ближайшим соседям — справа Аббат, слева Голубой приземлились мальчики достаточно взрослые, чтобы их назвать подростками — Белый и Лиловый, улыбаются, скачут, борются, выслушивают сдержанное брюзжание, а вот малышу, тянущему

к Вауну исполненные надежды ручонки, вряд ли больше четырех.

Ваун не помнит, когда к нему в последний раз подходил ребенок. Он как-то странно тронут, хватает ребенка и усаживает его настолько удобно, насколько это возможно в такой давке.

— Привет.

— Привет.

— Как тебя зовут?

— А? — Ребенок поворачивает голову и обеспокоенно смотрит на Вауна. Розовый, конечно!

Вот кто он сегодня. Он хмуро разглядывает военную форму Вауна, с любопытством ощупывает ее.

Очевидно, центр круга — заповедное место, там пусто, а все пространство от скамьи до стен плотно набито Ваунами всех размеров и возрастов. Повсюду он видит свое лицо. всегда готовое улыбнуться, встреться только взглядом, еще более загорелое, чем у тех двоих, с кем он сюда пришел. Воздух жаркий и спертый, как в аду немытой раздевалки, но запах пота кажется ему знакомым и безобидным.

Его форма бросается в глаза. Он смотрит поверх Розового, мимо Белого на Аббата.

— К чему шорты? Почему бы не бегать вообще с голым задом?

— Карманы! — твердо отвечает Белый и подпрыгивает.

Аббат пожимает плечами.

— Гигиена, наверное. Сиди спокойно, шалопай!

— А еще из-за них меньше «Эй, дружок», — добавляет Оранжевый, что прислонился к Вауну сзади.

Цвета, конечно, повторяются по кругу, но такие большие сборища, наверное, редкость.

— Пора начинать, — говорит Аббат. — Давай ты, парень. Я тут пригвожден.

С радостной улыбкой малыш — Белый срывает с головы Аббата кепку, сползает с его коленей и принимается расхаживать внутри круга, размахивая кепкой высоко над головой, чтобы видно было всем. Болтовня стихает.

Коричневый говорит:

— Восемьдесят четыре.

Пауза, потом со вздохом говорит Зеленый:

— Восемьдесят один.

Восемьдесят один, восемьдесят четыре… Это они — о возрасте, наверное, но по авалонскому календарю, не похожему на ультийский, так что Ваун не может сказать, что это означает. А сколько лет самому Братству?

На восемьдесят один Зеленого никто ответить не может, и Белый швыряет ему вращающуюся кепку. Зеленый держит очень маленького ребенка, так что юноша рядом с ним хватает кепку на лету и водружает Зеленому на голову — задом, естественно, наперед.

Белый трусит назад и грузно усаживается на колени к Черному, который говорит:

— Ух! — А потом Вауну:

— Тебя что-то удивляет? Сдавленный голос из-под извивающегося младшего брата. Подобным же образом Лиловый штурмует Голубого, и Вауну ни с того ни с сего приходится заняться защитой малыша Розового от всеобщей потасовки.

— Да, — признает он, — ты легко расстался с властью.

Ты больше не Аббат?

Черный устраивает своего седока — переворачивает юного Белого с головы на ноги, сжимает его бедрами и поднимает его тощие ноги так, чтобы Оранжевый мог нагнуться и пощекотать ему пятки. Дикие крики доносятся снизу. Точно такое же безобразие чинится по всему кругу.

— Чему тебе тут удивляться? — удивляется Черный.

— Дикая раса готова пойти на убийство и на что угодно в погоне за властью — я видел их! — Ваун знает, что даже гнусное судилище Фрисд — не самое худшее из того, что бытует на Ульте. — По собственной воле они никогда не расстанутся с властью.

— Власть? — фыркает сосед. — Это ответственность, не более того. Никакой власти.

У Вауна такое ощущение, будто сбываются давнишние мечты. Очевидно, что в Братстве все мальчики созданы равными.

Где еще есть такое в миллионе миров?

Кормя младенца, новый Аббат выходит на опустевшую середину, и шум затихает. Это может любой из тех, кто достиг совершеннолетия. Здесь может быть Дайс, может быть Приор.

Среди братьев воцаряется порядок. Юный Белый освобожден, ему дозволено сесть, где сидел, у него красная улыбающаяся физиономия.

— Мы чествуем нового брата, — обращается Аббат к тишине. Внимательна даже малышня. Аббат улыбается Вауну улыбкой Раджа. — Это твой улей, брат. Здесь все твое.

Ваун подпрыгивает, когда все собравшиеся вскрикивают:

— Согласны!

Его хлопают по плечам. Белый тайком щиплет его.

«Все, что у меня осталось, это моя жизнь, и вы в любой момент можете отнять ее у меня», — думает Ваун. Всю свою жизнь он чувствовал себя самым лучшим, а теперь он окружен такими же, как он, — не менее чем тремя сотнями таких же. Зеркальный зал. Ему кажется, будто его заточили в граненый кристалл.

Он не отвечает, Аббат печально улыбается ему и переходит к делу:

— Медицинский отчет. Готово?

— Медик, — доносится голос из-за спины. Ваун вытягивает шею, чтобы взглянуть на говорящего, а потом понимает, что это ни к чему. — Один погиб Он умер хорошо и не страдал.

— Мы скорбим о потере, — торжественно произносит Аббат, и вновь хор ему вторит:

— Согласны!

Ваун разглядывает свои колени. Стоило бы ему знать, что убивать представителя Братства бессмысленно и глупо.

— Подробности? — спрашивает Аббат.

— Пока не опознан, — говорит невидимый медик. — Мы проинформируем его приора, как только сможем. Ранен один из техников, обслуживавший вентиляцию, но это чисто поверхностное ранение.

Это новость встречается приветственными возгласами.

Аббат поворачивается к Вауну:

— Одного брата потеряли, одного приобрели. Тебе бы доставило удовольствие первое время иметь личное имя, брат?

— Коммодор Ваун, ультийское командование. Трудно говорить формальным и дисциплинированным голосом, когда четырехлетка только что обнаружил, что у тебя расстегнута ширинка… Невозможная сдержанность! Как они могут не злиться?