Герой
Шрифт:
Так и сделали. Подъехали скрытно, коней оставили в рощице. Подозрения Духарева по мере приближения к деревеньке всё росли, поскольку русам так и не встретилось ни одной живой души. И даже коровы, пасшиеся на лугу, щипали травку сами по себе, без пастуха...
— Вон смотри, батька, каков игрун... — шепнул Велим, подтолкнув воеводу.
Игрун и впрямь был колоритен: голый, «удилище» торчком, патлы — торчком, на морде — кожаный намордник, из-под которого борода — тоже торчком. Игрун пристроился к плетню, пустил струю... Гуманный Велим дал ему возможность справить
— Глянь, батька, какие знатные письмена, — варяг показал на спину пленника.
«Письмена», точно, были знатные. Эдак с полгода назад кто-то весьма качественно обработал мужицкую спину кнутом.
— Личико ему открой, — велел Духарев.
Под маской обнаружилась испуганная рожа типичного булгарского смерда.
— Кто таков? — негромко спросил Духарев.
— Жечка я... — просипел мужик, кося глазом на упершийся в горло Велимов засапожиик. — Истинной веры братства праведного Богумила послушник...
— Что он лепечет, батька, ты понимаешь?
— Понимаю, — кивнул Духарев.
О богумилах он слыхал. Сектанты местные. Считают, что мир этот создан дьяволом, а вывод делают такой: долой попов и общественно-полезный труд. Жрать, пока не вытошнит, совокупляться максимально омерзительным способом, и всё, что есть в мире хорошего, по мере сил изгадить. Такой вот активный путь избавления от привязанностей. Еще слыхал, что мяса богумилы не едят и животных не режут. Только — людей.
— Сколько ваших в селе? — спросил Духарев.
— То не ведаю, — пролепетал сектант. — Много. С полсотни, может...
— Главный кто?
— П-праведный старец Аззанаил... — Зубы богумила выбивали дробь. — Токо он не в селе — в усадьбе...
— В усадьбе — тоже ваши?
Лицо воеводы стало таким страшным, что сектант и вовсе лишился дара речи, только головой дернул: кивнул.
Духарев задумался на полминуты. Дружинники его тоже ждали. Укрывшись кто где, слушали ор и визг, прикидывали, куда бежать, кого рубить... Если батька отдаст соответствующую команду. А прикажет отступить — отступят так же неслышно и незаметно, как подобрались. Смердов скрадывать — не печенегов в поле брать. Это как после турьих ловитв на коров охотиться.
— Туда глянь, батька! — тронул плечо воеводы глазастый Йонах. — Экое украшение там на воротах. Уверен, что не копченые в селе? Похоже на их забавы...
Духарев глянул. Да уж, на печенегов очень даже похоже. Жуткое зрелище. К воротам вниз головой был прибит человек. Живот у человека был вспорот — все внутренности наружу. Платье его, пропитавшееся кровью и испражнениями, свисало вниз, на голову. Если бы не серебряный крест, вбитый верхушкой в землю, Сергей и не догадался бы, что замученный человек — священного сана.
Духарев аж зубами заскрипел, сдерживая накатившее бешенство. Сдержал. Превратил ослепляющий гнев в холодную расчетливую ярость. Мысленно поклялся: «Если не дай Бог с Людомилой случилось худое — вырежу всех. А вожаков моим варягам отдам. Пусть поупражняются
Пока Духарев думал, из-за крайней избы выскочила растрепанная баба. За ней — мужик наподобие взятого Велимом: тоже голый и в маске. Баба бежала, вереща, не разбирая дороги... Вдруг споткнулась и шлепнулась в густую траву. Мужик, обрадованный, наддал... И тоже шлепнулся. Раз — и нету. Если видел кто из села — ни за что не догадался бы, что не сами они упали, а гридни духаревские помогли.
Воевода никак не мог решить: сразу к усадьбе идти, или сначала «зачистить» село?
Решил: сначала «зачистить». Одно из его главных правил: не оставлять за спиной ни одного дееспособного врага.
— Велим, скажи всем: по сигналу — войти в село и всех, кто в такой дряни, — Духарев тронул мечом маску пленника, — резать. Других не трогать. Разве что сами полезут.
Велим кивнул. Передал ближним дружинникам. Те — дальше. Духарев выжидал, пока приказ обойдет всю цепочку.
— С этим — что? — Велим показал на трясущегося богумила.
— Я же сказал: всех, у кого личины, — буркнул Духарев, вытягивая из ножен оружие: правой — обоюдоострый меч византийской ковки, левой — узкую легкую саблю из темного «Дамаска». — Всех! — и завыл по-волчьи, поднимая свою дружину.
Гридни Духарева налетели на «игрунов», как коршуны на курятник. Десятка два конных помчались в обход — перехватить самых шустрых. Остальные — цепью, бегом, от хатки к хатке. Нашинковали дюжины три, потом уже неспешно, тщательно прошлись по избам. Кто в маске — резали, остальных выгоняли наружу, где другие сбивали смердов в гурт, как овец. Потом еще раз прошлись. Прирезали еще пяток спрятавшихся.
Мерзостей богумилы успели натворить немало, но мерзостями русов не удивишь. Те же нурманы, бывает, и похуже творят. Но с нурманами пришлось бы повозиться, а этих... Проще, чем дюжину свиней зарезать. Жаль, семя паршивое из чрев здешних опаскуженных баб и девок обратно не извлечь.
— Чужие среди вас есть? — рявкнул Духарев, возвышаясь конной статуей над перепуганными смердами. — Ну-ка!
Из толпы тут же выпихнули двух мужиков и одну бабу.
— Зачем священника убили? — обманчиво спокойным голосом спросил Духарев.
Богумилы молчали. Чуяли нехорошее. Правильно чуяли.
Глава десятая
— Экие у тебя, боярышня, ножки нежные, — воркует голубем еретик. — Беленькие, беленькие. И ручки еще нежней. Будто у младенчика...
Молчит Людомила. Кусает губы, чтоб не заплакать от ужаса и беспомощности. Не слышит она «праведного», только чувствует, только вздрагивает, когда касается ее кожи сальная бородка или влажные пальцы. Неотрывно смотрит Людомила в угол. Там торчит из вороха старого сена черенок серпа. Эх, будь у нее свободны руки...