Герой Саламина
Шрифт:
Фемистокл в доме Никогена впервые за много дней ощутил спокойствие отдыха.
— Давай обдумаем, как помочь тебе, — сказал ему Никоген. — Скажи, что ты сам решил для себя?
— Я решил явиться к царю Ксерксу, — ответил Фемистокл.
— Несмотря на его приказ?
— Несмотря на его приказ. Ксеркс не может убить Фемистокла.
— Я знаю, ты награжден даром предвидения, Фемистокл. Но смотри, клянусь Зевсом, тут ты играешь в опасную игру: или выигрыш, или смерть.
— Я знаю, Никоген. Поэтому не будем медлить. Я не хочу обременять твой дом своим присутствием.
Прошло несколько тихих, уединенных дней во дворце Никогена. Герой, которого знала вся Эллада, который всенародно выступал на Пниксе и которого чествовали в Спарте и Олимпии, нынче прятался в дальних покоях, не смея выйти на улицу.
В один из вечеров, после ужина, Ольбий, учитель детей Никогена, неожиданно, сам не зная почему, вдруг произнес:
— Дай язык, дай мудрость ночи и победу ночи дай!
И тут же ошеломленно посмотрел на окружающих, словно не он это сказал, а его устами произнес кто-то другой.
— Откуда ты взял это? Где ты это слышал? — спросил Никоген.
— Я сам не знаю, — растерянно ответил Ольбий, — видно, мне их внушило божество.
— Мудрость ночи… — повторил Фемистокл, — победу ночи… Что-то будет ночью сегодня.
В эту ночь Фемистокл увидел странный сон. Ему приснилась змея. Она обвилась вокруг его живота, всползла на шею и, коснувшись лица, в тот же миг превратилась в орла. Орел подхватил его на крылья, поднял, понес куда-то… У Фемистокла дух занялся от ужаса. Но вдруг он увидел себя на верхушке золотого жезла глашатая, и сразу у него в душе наступило светлое спокойствие.
— Этот сон предвещает счастье, — сказал Никоген, — змея превратилась в орла, а орел — птица счастья и власти. Ты, Фемистокл, после всех тяжелых опасностей снова станешь могущественным человеком. А я уже для тебя придумал кое-что.
В тот же день из города выехала гармамакса, повозка, закрытая со всех сторон и завешенная изнутри коврами. Сильные лошади легко несли ее по ровной царской дороге, ведущей в Сарды. Отряд вооруженных всадников сопровождал повозку, никого и близко не подпуская к ней.
На станции, где люди и лошади отдыхали, любопытные старались догадаться, кто едет в этой повозке. Но начальник отряда, строго следивший, чтобы никто не вздумал заглянуть в нее, объяснял, понизив голос:
— Везем красавицу ионянку одному сатрапу. Так что подальше отсюда, берегите свои головы!
Повозка мчалась со скоростью особых царских гонцов, которым незамедлительно дают на станциях свежих лошадей. Грохот ее колес не умолкал, желтая пыль долго вихрилась после нее над дорогой.
В Сарды гармамакса вкатилась в прохладный час сумерек и остановилась возле дома персидского хилиарха [39] Артабана. Из гармамаксы, откинув ковры, вышел Фемистокл.
Уставший от духоты в закрытой повозке и грохота
39
Хилиарх — начальник тысячи воинов.
Да, мир прекрасен, только, кажется, в этом прекрасном мире ему совсем нет места. Сейчас он стоит и смотрит в самое лицо смерти, ничем и никем не защищенный. Ну что ж, смерть так смерть.
Никоген посоветовал, прежде чем идти к царю, обратиться к его хилиарху Артабану, потому что без согласия хилиарха никто не может пройти к царю.
Фемистокл был спокоен. Теперь, когда уже некуда было отступить и нечего было решать, он почувствовал себя странно независимым. С осанкой, полной достоинства, он вошел в богатый дом Артабана. Стража скрестила перед ним копья. Но когда Артабан услышал, что пришел какой-то эллин, то велел впустить его.
Персидский хилиарх, прищурив глаза, смотрел на него с любопытством. Эллин! Кто же это такой? Не был ли этот человек в битве при Платее, когда он, Артабан, избегая сражения, увел свои войска? Если так, то этот человек опасен…
— Ты эллин?
— Да, Артабан.
— Зачем ты явился сюда?
— Я желаю говорить с царем о делах очень важных, которыми он сам более всего озабочен.
— Ты знаешь меня?
— Нет, не знаю. Но мне известно, что ты, Артабан, могуществен и что только ты можешь допустить меня к царю.
«Он меня не знает, значит, не был при Платее… — подумал Артабан. — Тогда, пожалуй, можно допустить его — как знать, какие сведения принес он царю. Может быть, очень важные…»
— Пришелец, — с важной медлительностью сказал Артабан, — разные бывают у людей обычаи: одним кажется хорошим одно, другим — другое. Но что прекрасно для всех — это чтить и беречь свое родное. Вы, как слышно, больше всего почитаете свободу и равенство. А у нас из многих и прекрасных обычаев наипрекраснейший — чтить царя и поклоняться в его лице богу. Итак, если наши порядки тебе по душе и ты согласен пасть ниц, то удостоишься и видеть царя и говорить с ним лично. Если же мыслишь иначе, то для общения с ним воспользуйся посредниками, ибо не принято у нас, чтобы царь выслушивал человека, не отдавшего ему земного поклона.
Земной поклон! Пасть ниц и поцеловать землю у ног царя — это для эллинов было крайне оскорбительно. У Фемистокла лицо пошло пятнами, с языка так и рвалось бранное слово. Однако он овладел собой.
— Но ведь я с тем и пришел сюда, Артабан, — ответил Фемистокл, скрывая лукавство, — чтобы увеличить славу и могущество царя. Я и сам подчинюсь вашим обычаям, если это угодно богу, возвеличившему персов, и благодаря мне умножится и число народов, поклоняющихся теперь царю. С этой стороны нет никаких препятствий к желанной для меня беседе с царем.