Гермоген
Шрифт:
Обо всём этом думал Гермоген и, будучи человеком прямодушным, решил поговорить с боярином без всяких околичностей. Когда архиепископ надумал оставить патриарха одного для приватной беседы, Гермоген удержал его:
— Ныне правдивое слово дороже золота. Худо для державного смотрительства, ежели зрадник в почёте пребывает...
— Бог тебе в помощь, светлейший! А я тебя не оставлю. Многим ведомо, сколь зол боярин Михайла Салтыков. Он, чего доброго, и с ножом кинется...
Патриарх и архиерей тихо переговаривались между собой, когда вошёл Салтыков.
— Явился по твоему зову, святейший! —
Внимательно наблюдавший за ним Гермоген спросил:
— Какие вести привёз боярин из Рогожской слободы? Сказывай! До нас дошли вести о злых делах мятежников, о поругании святых церквей... Что молчишь, боярин, или душа твоя о том не болит?
— Пошто немилостиво чинишь мне допрос, святейший? — Тут Салтыков метнул недобрый взгляд в сторону Иоасафа и продолжал: — Попущением Божьим люди кладут на меня охулку. О таких людях сказал Давид: «Пусть онемеют льстивые уста, в гордыне изрекающие ложь о праведнике».
— И сам ты, боярин, не в гордыне ли нарекаешь себя праведником? — не сдержал улыбки Иоасаф. — Ох, ох, грехи наши тяжкие... И дозволь мне сказать тебе, Михайла Глебович, горько мне было слышать, как ты хвалил чужую веру и ни во что не ставил свою.
— То тебе помстилось, владыка. От скорби и тесноты помстилось, — злобно произнёс Салтыков.
— И как ты с изменником Федькой Андроновым в слободе проведывался, мне, грешному, видно, тоже помстилось, — вздохнул архиепископ.
Салтыков побагровел, вскочил с кресла и, приблизившись к Гермогену, клятвенно произнёс:
— Пусть тот, кто говорит, что я проведываюсь с мятежниками, положит на уста руку! А ещё больше заставит таких замолчать истина!
Патриарх и архиерей смотрели на него, с трудом скрывая изумление. Сколько искренности было в словах и в позе Салтыкова! Почувствовав, что слова его произвели впечатление, Салтыков добавил:
— Я с мятежниками не сносился и Вору не присягал!
И в подтверждение истинности своих слов боярин перекрестился на образа. Особенно был озадачен Иоасаф, видевший всё своими глазами и слышавший своими ушами. Отпираться столь наглодушно да ещё креститься на иконы!
— Поверим тебе, боярин, ты не изменник. А Федька Андронов — тоже не изменник? — спросил Гермоген.
— А я почём знаю? — буркнул Салтыков. И, помолчав немного, добавил неопределённо: — Милость Божья бывает неразлучна с испытанием...
Так и отпущен был ни с чем Салтыков, и вышел победителем, оставив святых отцов в недоумении.
— Что думаешь о сем, сын мой? — начал Гермоген после некоторого молчания. — Своей вины боярин отрицается, и крестным знаменем себя осеняет, и Федьку Андронова прикрывает, будто не ведают все люди про его измену... Вижу тут хитрость бесовскую, да как о ней дознаться? По всему видно, что боярин считает себя правым.
— Есть у меня одна догадка, светлейший. Когда я был в плену, многое постиг, что было ранее мне не ведомо. Поляки больно хитры. Они хоть и вместе с мятежниками воюют и держат сторону Вора, а сами брезгают им и думают,
Словом, загадал им загадку боярин Салтыков. Старик уже. Ему ли брать на душу столько грехов! И ведь слезу пустил, когда отрицался воровских дел. Однако если он и впрямь слуга Сигизмунда, то его игра всё объясняет. Но бывает ли крамольник одиноким в такой игре? Значит, готовится заговор?
Долго ещё беседовали меж собой патриарх с архиереем. Последнее время объявились случаи, когда к крамольникам начали приставать церковные люди — священники, дьяконы. Взбесился даже один протопоп, стал обращаться к людям с критическими речами. В Свияжске несколько иноков возмутили многих жителей, и те присягнули Вору; Но казанский митрополит Ефрем наложил на них церковное запрещение, и они повинились.
Не дай Бог в этих условиях разрастись заговору!
Мог ли думать Гермоген, что его дурные опасения сбудутся так скоро. На другой день ему стало известно доподлинно, что в хоромах Мстиславского был совет бояр, крамоливших против царя.
25
Была Троица, святой день. И приглашены были бояре в гости к Мстиславскому на радостный праздник. О заговоре или мятеже, казалось, никто не думал. За пиршественным столом вели заинтересованный разговор о предложении немца Кестнера выплачивать арендную плату боярам за землю, им принадлежащую, если им удастся склонить царя Василия сбывать в Неметчину дешёвое сырьё, которым так богата Россия. А как только кончится в Московии смута, немцы приступят к строительству фабрик, если поступят от царя безвозмездные кредиты.
— Кредиты? Какое там... Василий ни себе, ни людям...
— При таком скупом царе дело не сладится...
— Шубник он и есть шубник... На каждый грош молится...
— То ли было при Димитрии! Деньги лились рекой...
Бояре не скрывали своего недовольства Шуйским за то, что он отменил соглашение самозванца с иноземными промышленниками о строительстве в России фабрик драгоценных украшений и мастерских по изготовлению предметов роскоши. Разорительно для России? Кабальные условия? Но почему у бояр должна болеть об этом голова! Они хлопочут о собственных выгодах. Кто ещё предложит им арендную плату за землю? Немцы — доки.
Они и в московских речках сумели жемчуг сыскать. И за это надбавку за земельную аренду положили. Но Василий всё это порушил. Мол, при немцах начнётся растащиха.
Ропот бояр был рассчитан на уши князя Мстиславского. Бояре чуяли в нём нелюбовь к Шуйскому и хотели подвигнуть его на открытое выступление против него. Боярин понимал это, но не показывал виду. Этот добродушный с виду, покладистый человек был отнюдь не таким, каким казался. Князья Мстиславские от роду к роду оставались чужаками в стране, их приютившей. Объяснение этому мы найдём в истории, в родословной великих князей литовских, в их судьбах, связанных с Россией.