Гермоген
Шрифт:
Нетерпеливый народ ломился в дверь. Какая тут была сложная смесь чувств, жестов, слов!.. Справедливая жажда мести, любопытство и просто разгул самых низменных страстей, потребность разрушения, злорадство. Не дай Бог видеть иных людей, когда им всё дозволено! Стрельцы оттеснили людей от двери. Раздались нетерпеливые голоса:
— Ну что, винится злодей?
Кто-то неосторожно ответил: «Винится», — и толпа тотчас же ворвалась во дворец. Шум и крики заглушили призывы бояр к спокойствию. Толпа, всё более ярясь, готова была растерзать самозванца. И возможно, чтобы предотвратить этот бесчеловечный самосуд, дворяне Иван Воейков
— Вы любили друг друга. Будьте неразлучны в аду.
Нагие трупы Басманова и самозванца чернь выволокла из Кремля и уложила их возле Лобного места. Просьба самозванца была удовлетворена, хоть и после его смерти: он таки оказался на Лобном месте. Но какое злое возмездие! Труп расстриги уложили на столе, на голову положили маску, которая была на нём ещё несколько часов назад на балу-маскараде. В рот воткнули дудку, на руку положили волынку. И Никто не набросил на его нагое тело покрывала. Басманова уложили на длинной скамье у ног его повелителя.
Справедливый гнев народный и долго сдерживаемая ярость против коварных захватчиков и губителей не могли быть всё же оправданием этого надругательства над трупами.
Между тем мятеж набирал силу. Бояре делали всё возможное, чтобы унять кровопролитие, и не могли унять. Спасти удалось лишь немногих. Стихия народной ярости поднялась против захватчиков, которые отняли у хозяев дома, грабили их достояние, поносили всех и оскорбляли, и всё решила. Можно ли было верить боярам, которые допустили в Москву самозванца и ляхов!
Марину Мнишек, её отца и многих родственников вместе с послами взяли под стражу, чтобы спасти от разъярённого народа. При первом же звуке набата мятежники окружили дома ляхов, заградили улицы рогатками, завалили ворота. Но ни звуки набата, ни шум на улицах не разбудили панов, слугам едва удалось их добудиться. Как позже вспоминает Марина в своих записках, вельможные паны, их родственники и сам воевода Сендомирский, тесть «царя», спали тогда, будто в доме собственном. Беспечность? Или, может быть, злые шутки рока? Потом, полуодетые, смертельно перепуганные паны прятались где придётся. И чаще всего становились жертвой гневной толпы.
И лишь послам Сигизмунда, князю Вишневецкому и Мнишеку, у которых было довольно оружия, удалось организовать надёжную оборону. Произошло жестокое кровопролитие. Русский отряд численностью до трёхсот человек взял приступом княжеский двор. Князя и его челядь спас трагический промах пушкаря. Не умея управлять орудием, он так понизил ствол, что вместо стены ударил по своим воинам. Было очень много раненых. В это время успел прискакать Шуйский и закричал, чтобы остановили кровопролитие и впустили его в дом. Начались переговоры. Но лишь после того, как Шуйский поклялся на кресте, что приехал с добром, его впустили в дом. Условие — унизительное для князя, проявившего и мужество и благородство в спасении поляков; Но Шуйскому было не до поединка чести. Увидев много убитых, он горько заплакал и сделал всё от него зависящее, чтобы спасти Вишневецкого от расправы толпы.
И после этого иноземцы называли его не иначе как «убийца Шуйский». Что тут можно сказать? Воистину напрасно искать справедливости там, где
Справедливости ради следует, однако, сказать о тяжёлых потрясениях поляков, пережитых ими во время жестокого и немилосердного мятежа. В своих записках они рассказывали впоследствии о зверствах черни, от которой нельзя было нигде спрятаться: бунтовщики не признавали ни молений, ни посулов, ни милосердия, секли и рубили всех подряд. Та же участь постигла и русских, в угоду самозванцу носивших польское платье. Особенно усердствовали священники. Переодевшись в крестьянское платье, они растворялись в толпе, раздувая пламя мятежа: «Губите ненавистников нашей веры!»
Один из иноземцев, Мартин Веер, в своё время ласкаемый Борисом Годуновым, что не помешало ему сурово отозваться о нём в своих записках, писал о мятеже: «Никогда, доколе мир стоит, потомство не забудет 17 мая: как ужасен был этот день для иностранца! Нельзя изобразить его словами. Поверит ли читатель? Шесть часов кряду гремел набат без умолку, раздавались ружейные выстрелы, сабельные удары, топот коней, грохот колесниц и крик остервенившегося народа: «Секи, руби поляков!» Глас милосердия замолк в душах москвитян: жестокие не слушали ни просьб, ни молений».
Стихия мятежа была воистину неуправляемой. На звук колоколов в Москву устремилось множество людей из соседних деревень. Вооружённые кольями и топорами, с криками: «Секи, руби злодеев!» — они устремились в имения и дома иноземцев. Бояре не сходили с коней, повелевая воинским дружинам спасать ляхов от разъярённой толпы. Сам Василий Шуйский скакал из конца в конец по улицам Москвы, именем Боярской думы повелевая всюду прекратить кровопролитие. Но грабежи ещё долго продолжались. Немцев всё же щадили за их честность. Ограбили только купцов аугсбургских вместе с миланскими: они жили на одной улице с ляхами и пострадали, так сказать, за компанию. Историки отмечают, что число жертв простиралось за тысячу, не считая избитых и раненых.
Утомлённые мятежом, москвитяне долго ещё ликовали на улицах и в домах, торжествуя победу над самозванцем. Наконец затворились в домах, удивляя оставшихся в живых иноземцев забвением религиозного долга: колокола не звонили ни к обедне, ни к вечерне, храмы были затворены. И сама Москва казалась вымершей. Нигде не было слышно голоса человеческого. Было что-то пугающее в этой мёртвой тишине, наступившей после оглушительных набатных звонов, выстрелов и криков. Само спокойствие казалось сомнительным; на улицах лежали неубранные трупы.
Держава без царя что дом без хозяина.
10
На Лобном месте днём и вечером собиралась толпа, требуя избрать царём избавителя от злого еретика — князя Василия Шуйского. Князь отвечал на это:
— Сначала изберём патриарха.
— Ныне нужен царь, а не патриарх! — кричали в толпе.
— Людей царского племени у нас нет, но есть Россия, — осторожно и мудро ответил Шуйский.