Гермоген
Шрифт:
Гермоген вглядывался в лица старейшин, отыскивая глазами Маметкула. Он знал, что Маметкул живёт своим домом. Иногда он показывался в церкви, но разговора с ним не получалось. В нём смутно угадывалась какая-то тревога. Доносились слухи, что он не ладит со своими. И, словно подтверждая эти слухи, Маметкул вошёл в церковь позже других. Бешмет на нём старый, в чёрно-угольных глазах неуверенность и тоска. В сердце Гермогена затеплилось участие к старому товарищу. Как бы позвать его в гости да расспросить?
Но вот вошли священные чины и устроились на ближней к амвону скамье. Тут были келарь, подкеларник, клирошане и дьяки. Гермоген начал горячую
— Да познают Бога истинного все подданные великого князя Ивана Васильевича, царя всея Руси!
Он знал, сколь долог будет их путь к истинной вере. Ведь новокрещёные будут жить вместе с другими татарами и чувашами. И коль люди вместе пьют и едят, как не поддаться столь заразительному неверию! Он знал татар, что хотели креститься, но стеснялись носить на себе кресты и держать в доме образа и не могли отстать от татарских обычаев. Не крестили детей и не призывали попа, чтобы отпеть покойника. И теперь иные из них пришли, чтобы после проповеди просить либо за татарина, попавшего в тюрьму, дабы ему было облегчение, либо за разрешением ловить рыбу в монастырских водоёмах, либо ещё с какой нуждой... Оставалось уповать... Малая капля и камень пробивает, а малое слово и горы сдвигает. Он видел, что сейчас начнутся вопросы, и ожидал их.
— Скажи, поп, чем твоя вера лучше мусульманской?
— Я не говорю «лучше». Всяк выбирает веру, какая ближе его душе. В своей вере я не раб, но сын. Наш Бог Отец сердечно любит своих детей, Отец Небесный радуется о душах, ему верных. И как отец не всё даёт детям, но только полезное и нужное, так и Отец Небесный даёт не всё просимое, а токмо необходимое для жизни и спасения. И люди называют Бога «Авва Отче». Как отец наказует своих детей, но и утешает, так и мы славим Господа своего за его благорасположение к нам: «По множеству болезней моих в сердце моём утешение Твоё возвеселиша душу мою, Боже!»
— Или наш Аллах хуже твоего Бога? — спросил старый татарин.
— Я не говорю «хуже». Аллах — уважаемый пророк, мудрый, знающий, милосердный. Мусульмане знают о его благодеяниях. Но земля населена многими народами. Среди них обитают и язычники. Кто спасёт их? Кто о них помилосердствует? Не тот ли, кто принял муки смертные за всех людей на земле? Разве не все народы на земле причиною его ужасного страдания? Да поклонимся все вместе кресту его честному. Он вместо нас поруган, осмеян и распят.
— Господи, да славится имя Твоё! — произнёс старый монах. И вдруг многие татары перекрестились, как бы подражая Гермогену и сидящим на скамье священным лицам.
Было ещё немало и других вопросов. Высказывались и суждения о превосходстве Аллаха над прочими богами. Гермоген возражал всё так же уважительно и спокойно. И когда беседа была окончена, группа татар не ушла с прочими, осталась в монастыре, чтобы принять крещение. И надо было видеть, как зло отнеслись к ним татары, стойкие в своём мусульманстве, медленно покидая церковь. О чём-то переговариваясь между собой, одни, казалось, решали, не увести ли силой отколовшихся единоверцев, другие убеждали:
— Айда по домам! Не бойся: Аллах — прощающий, милостивый!
Среди оставшихся в церкви был и Маметкул. На Гермогена он не взглянул, словно сердился за что-то. Но вскоре Гермоген узнал, что Маметкул поселился на монастырском дворе, в пристройке для наёмных служек. Рубил дрова, возил воду. К нему приходили татары, звали назад, он же отвечал,
Великие духом умеют заразить других жаждой веры и спасения, но не всегда понимают, как нуждается человек в том, чтоб ему согрели душу и вовремя сказали нужные слова.
4
Бежали месяцы, набирая годы. Умер старый архимандрит, и, выполняя волю архиепископа Иеремии, собор избрал архимандритом Гермогена, принявшего постриг. «Паси овцы Моя», — припомнились Гермогену слова Христа, сказанные им апостолу Петру. О, какая высота сана и соединённых с ним обязанностей! Как искренне чувствовал он своё недостоинство! Сердце искало покоя и находило его в надежде на Бога. Он верил, что любовь ко Христу даст ему силы для высокого служения.
Это были годы большой внутренней работы, конечной целью которой было достижение высшей духовности. Он знал свои страсти и свои слабости и должен был многое сломать в себе. Более всего ему досаждала природная вспыльчивость характера; порою он, к вящей своей досаде, обижал других людей и бывал груб. Возложив упование на Господа, Гермоген стал смирять себя постом и молитвою, часто по ночам возносил молитвы Богородице и бил поклоны. Он сложил тропарь в честь Казанской Богоматери и сам пел его на общей молитве.
— О Заступница усердная, Мати Бога Вышнего, Христа Бога нашего, Ты бы за всех молила Христа Бога нашего, всем бы творила спасение, в Твой державный покров прибегающим! Всех нас заступи, госпожа Царица! Ты — божественный покров рабам Твоим...
Одежда его была самая простая, иноческая. Он отказался от пышного одеяния своего предшественника и носил камлотовую ряску. На ногах его были стоптанные коты, и только с наступлением холодов он надевал шерстяные носки. В келье его не было никакого убранства. Не о требованиях своего сана приходилось думать, но о том, как обиходить монастырь, сильно пострадавший во время пожара. Средства властями были отпущены скудные. На иноков ложились и плотницкие и столярные работы, и Гермоген часто подсоблял монашеской братии. Не стыдился он и дрова колоть, и воду носить. «Ни одно даже самое малое дело не бывает презрено Богом», — вспоминались ему слова римского святого Гермогена.
Но и в эти столь обременённые трудами дни он находил время для чтения и письменных занятий. Легко ли это давалось ему? Нет, он часто корил себя за «душегубную лень и нерадение». И в этом не было самоуничижения, к которому у некоторых верующих нередко примешивается ханжество. Кто смолоду не привычен к письменным занятиям, тому нелегко даётся труд руки. Не поддаваясь самооправданиям своей крайней занятостью, он повторял себе слова «Богословенного Григория»: «Бесчестие — молчати». Духовной поддержкой ему был Иоанн Златоуст: «Аще удержу слово и не подам, тогда убог есмь, аще подам — богатее буду». Убеждённый в том, что писать — это дароносить Господу, он успел составить жития святых, сказания, летописи. Собрал много фактов о прошлом Казани. Его записи сохранились в «Новом летописце», их отличает строгая логика, ясность ума, ценность христианско-философского миросозерцания.