Гермоген

Мокин Борис Иванович

С запоздалым сожалением подумал Гермоген: «Отчего не снарядили следствие?» В памяти всплыли слова: «Не сыскали, кто из детей боярских наливал вино в чашу, кою поднесла князю Михаилу кума, княгиня Екатерина Григорьевна, супруга Дмитрия Шуйского». Но отчего же не сыскали? А не сыскав, следствие подменили молвой, что отравительницей была княгиня Шуйская. То, что не было сыска, никого не волновало. Зато молве вняли все и охотно говорили о «злодейке». Тут и сыска не требовалось: «отравительницей» была дочь Малюты Скуратова, ненавистного всем главаря опричнины.

Но отчего ему приснился

сейчас этот чудной сон? Не оттого ли, что душа его с той поры была неспокойна? Он видел, что многие в синклите склонялись к измене, что, не радея царю Василию, иные бояре радели полякам. Но если Мстиславский до времени таился, то Салтыков весь был на виду. Когда князь Михаил скончался, Салтыков не прятал весёлого лица. А когда в младенчестве умерла дочь Василия Шуйского Анна, Салтыков, потирая руки, произнёс: «Бог дал, Бог и взял...» Рассказывали, как он неожиданно вошёл в покои к несчастной малютке, хотел, видно, удостовериться, что она мертва. Вид Салтыкова испугал убитую горем царицу. Позже она хотела дознаться, кто отворил двери недоброму боярину. Виновного не сыскалось. И бедная царица мучилась подозрениями, что её малютку отравили. Как не подумать дурного о Салтыкове, если он один из первых начал сноситься с тушинцами, а затем с ляхами, если он более других «горло драл за Сигизмунда» (да ещё и похвалялся этим!)?

Бедная Россия! От своих ты приняла не меньше горя, чем от чужих!

15

Во второй день пребывания в «земляной тюрьме» Гермоген занемог и часто впадал в забытье. И поэтому когда раздался голос Салтыкова, Гермоген не сразу понял, въявь он слышит голос либо он снится ему.

— Это здесь обитает зачинщик измены и всего возмущения? Не прошло тебе это даром, дождался законной кары! Ты думал, сан тебя охранит? Но ты осквернил свой сан гнусной изменой... Ты жив там или уже подох, враждотворец?! — продолжал Салтыков, выдержав паузу.

Гермоген обратил взор к медному кресту в углу подземелья, поднялся с ложа и стал молиться:

— Сбылись слова твои, Христе Боже наш! Восстал язык на язык и царство на царство. И ныне главный заводчик смуты грозит мне пагубой. Господи, умери свой праведный гнев: спаси Россию! Призри с небеси и спаси милостью своей! Не дай погибнуть, Боже, твоему достоянию!

— Что ты шепчешь, проклятый ведун?! Пагубное зелье тебе в глотку!..

Он испугался. Помнил, как Гермоген проклял его, и мученической смертью умер сын Иван... Не нашёптывает ли он снова какого лиха?! От страха Салтыков начал выкрикивать бранные ругательства. И вдруг услышал рядом с собой голос:

— Ты, боярин, потише... Тебя аж на Соборной площади слыхать... А враждотворец ты сам и есть и всей злобы заводчик!

Салтыков оглянулся и даже побелел от злости при виде человека явно низкого звания, смело с ним заговорившего.

— Ты! Ты!.. — Салтыков схватился за нож.

Родя Мосеев (это был он) отскочил от боярина и тоже выхватил из кармана нож.

— Вдругорядь говорю тебе: потише, боярин. И боле не ходи сюда, не глумись над святым старцем. А то спохватишься, да будет

поздно!

— Ты как здесь? Кто заслал тебя сюда, самовидец дерзкий? У старого колдуна на службе состоишь?!

Но сам же он испугался своих слов и, выкрикивая ругательства, поспешил к своему дому. Последние лучи закатного солнца внезапно скрылись в тучах, и Кремль с его монастырями и церквами погрузился в темноту. А в такие вечера и стражники неохотно покидали свои укрытия. Станут ли они беспокоить себя ради русского боярина?

Тем временем Родя проник к Гермогену по винтовой лестнице, нашёл его, бессильно лежавшего на досках, вытащил из-за пазухи бычий пузырь с церковным вином, осторожно влил в рот изнемогшему старцу. Гермоген открыл глаза. И хотя в подвале было совсем темно, Гермоген узнал Родю по крепкому мужскому поту и сильным проворным рукам, которые помогли ему подняться на ложе.

— Это тебя, мой добрый, послал ко мне Господь-милостивец?

Вместо ответа Родя потрогал его ноги. Они были холодными.

— Паки молю тебя, мой добрый... С сокрушённым сердцем и слезами: не неради о себе! Не ровен час Салтыков стражников позовёт. Удались... А я тебе икону Казанской Божьей Матери дам с собой. Велю, дабы князь Пожарский взял её с собой в поход на Москву...

Гермоген снял с шеи икону и передал Роде.

— Время, время пришло... Время подвиг показати! Скажи князю Пожарскому, дабы остерегался не токмо поляков, но и казаков.

— Я богомолец твой, владыка! Всё будет по глаголу твоему... Слово твоё — вещее. Всем ведомо: ежели бы ты, государь, не стоял здесь крепко, кто бы поднялся противу врагов и губителей? Давно бы страха ради от Бога отступили, душами своими пали и пропали... А Салтыкова мне опасаться ли? Он сам страха ради домой убёг. Ты его проклял, вот он с той поры и беснуется...

...Оставшись один, Гермоген собрался с мыслями. Он понял, что Салтыков недаром приходил. «Он, видимо, стережёт мой последний час, — подумал Гермоген. — Я и сам чую, что время моё пришло...»

И сами собой приходили на память слова Писания:

«Ибо я уже становлюсь жертвою, и время моего отшествия настало. Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил. А теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный...»

Из мыслей не уходил Салтыков. В голове стояли его слова: «Долго ли ты нас будешь мучить?» Ох, бедный, бедный... Весь свой ум на последнее безумие отдал. И невдомёк ему, что дьявол с врагами вкупе его вооружил.

Всю жизнь Гермоген прощал врагам своим. Но простить врагу отечества — всё равно что поднести нож острый к своему сердцу. Елико можно, и Господь бывает милосерден к губителям и злодеям, ежели зело покаются. Но поругатели веры и отечества напрасно уповают на милосердие. Их настигает кара, ибо зло таит кару в себе самом. Ивана Салтыкова убили за родителя, изменившего отечеству. И перед сыном Горобца, посягнувшего на душегубство, тако ж был пример родителя, до конца дней своих не покаявшегося в грехах разбоя и смертоубийства.