Германия

Гейне Генрих

Не стало многих улиц в нем,

Напрасно их ищу я.

Где дом, в котором я познал

Запретный плод поцелуя?

Где та печатня, куда я сдавал

"Картины путевые"?

А тот приветливый погребок,

Где устриц вкусил я впервые?

А где же Дрекваль, мой Дрекваль где?

Исчез, и следы его стерты.

Где павильон, в котором я

Едал несравненные торты?

И ратуша где, в которой сенат

И бюргерство восседало?

Все

без остатка пожрал огонь,

И нашей святыни не стало.

С тех пор продолжают люди стонать

И с горечью во взоре

Передают про грозный пожар

Десятки страшных историй:

"Горело сразу со всех сторон,

Все скрылось в черном дыме.

Колокольни с грохотом рушились в прах,

И пламя вставало над ними.

И старая биржа сгорела дотла,

А там, как всем известно,

Веками работали наши отцы

Насколько можно честно.

Душа золотая города -- банк

И книги, куда внесли мы

Стоимость каждого из горожан,

Хвала творцу, невредимы.

Для нас собирали деньги везде,

И в отдаленнейших зонах.

Прекрасное дело! Чистый барыш

Исчислен в восьми миллионах.

К нам отовсюду деньги шли -

По землям и по водам;

Мы принимали всякий дар,-

Нельзя же швыряться доходом!

Постели, одежды сыпались нам,

И мясо, и хлеб, и бульоны,

А прусский король захотел даже вдруг

Прислать свои батальоны.

Ущерб матерьяльный покрыть удалось,

Мы раны вскоре залечим.

Но наш испуг, наш смертельный испуг!

Увы, оплатить его нечем!"

"Друзья -- сказал ободрительно я.
–

Стонать и хныкать не дело.

Ведь Троя была городок поважней,

Однако тоже сгорела.

Вам надо отстроить свои дома,

Убрать со дворов отбросы,

Улучшить законы и обновить

Пожарные насосы.

Не сыпьте в ваш черепаховый суп

Так много кайеннского перца,

Не ешьте ваших карпов -- их жир

Весьма нездоров для сердца.

Индейки вам не повредят,

Но вас околпачит быстро

Та птица, что снесла яйцо

В парик самого бургомистра.

Сия фатальная птица, друзья,

Знакома вам, вероятно.

При мысли о ней вся пища идет

У меня из желудка обратно".

ГЛАВА ХХП

Заметней, чем город, тряхнуло людей,

Нет более грустной картины!

Все одряхлели и подались -

Ходячие руины!

Кто тощим был -- отощал совсем,

А жирный -- заплыл, как боров.

Состарились дети. У стариков

Явился детский норов.

Кто был теленком, тот теперь

Гуляет быком

здоровенным.

Гусенок гордые перья надел

И сделался гусем отменным.

Старуха Гудель -- сплошной соблазн:

Прельстительней всякой сирены,

Добыла кудри чернее смолы

И зубы белее пены.

Лишь продавец бумаги, мой друг,

Не пал под гнетом событий.

Его волоса -- золотое руно:

Живой Иоанн Креститель.

N. N. промчался мимо меня,-

Казалось, он сильно взволнован,

Говорят, его погоревший ум

У Бибера был застрахован.

И старый цензор встретился мне,

Я был удивлен немало:

Он сильно сгорбился, одряхлел,

Судьба и его потрепала.

Мы долго друг другу руки трясли,

Старик прослезился мгновенно:

Ах, как он счастлив видеть меня!

Была превосходная сцена.

Не всех застал я -- кое-кто

Простился с юдолью земною.

Ах, даже Гумпелино мой

Не встретился больше со мною.

С души великой наконец

Земные ниспали оковы,

И светлым ангелом он воспарил

К престолу Иеговы.

Кривого Адониса я не нашел,

Хотя искал повсюду,-

На гамбургских улицах он продавал

Ночные горшки и посуду.

Саррас, несравненный пудель, издох.

А я охотно верю,

Что Камне отдал бы целый мешок

Поэтов за эту потерю.

Население Гамбурга с давних времен -

Евреи и христиане.

У них имеется общая страсть -

Придерживать грош в кармане.

Христиане весьма достойный народ:

Любой -- в гастрономии дока.

Обычно по векселю платят они

В канун последнего срока.

Евреи бывают двух родов

И чтут по-разному бога:

Для новых имеется новый храм,

Для старых, как встарь,-- синагога.

Новые даже свинину едят

И все -- оппозиционеры.

Они демократы, а старики -

Аристо-когтисты сверх меры.

Я старых люблю, я новых люблю,

Но -- милосердный боже!
–

Популярная рыбка -- копченый шпрот

Мне несравненно дороже.

ГЛАВА XXIII

С великой Венецией Гамбург не мог

Поспорить и в прежние годы,

Но в Гамбурге погреб Лоренца есть,

Где устрицы -- высшей породы.

Мы с Кампе отправились в сей погребок,

Желая в уюте семейном

Часок-другой почесать языки

За устрицами и рейнвейном.

Нас ждало приятное общество там:

Меня заключили в объятья

Мой старый товарищ, добрый Шофпье,

И многие новые братья.

Там был и Вилле. Его лицо -