Гербовый столб
Шрифт:
— Но как же мне быть? — спросил растерянно Ветлугин таксиста.
— Я могу вас подбросить до армейского чек-пойнта [10] , сэр. Только туда, — вздохнул тот.
— Спасибо, — сразу согласился Ветлугин.
Армейский чек-пойнт представлял из себя бетонированное укрепление в горловине Фоллс-роуд. Уэльские стрелки с перьями на беретах во главе с тощим, долговязым сержантом нервозно крутились на открытом пространстве. Они останавливали и обыскивали отдельных прохожих и почти все машины. В засаде, по углам ближайших домов, замерли на корточках с карабинами на изготовку караульные солдаты. Сержант прямо-таки полосовал злобным взглядом всех без исключения. Он нервничал. В нем, видно, застрял
10
Check point — пункт проверки (англ.).
Неожиданно небо разверзлось, и в узкий проем ударил ослепительный солнечный свет. Луч попал в сержанта. Он дернулся, смешно подпрыгнул и вихляво побежал к укрытию. Ветлугин остановился, наблюдая за ним. Наконец сержант опомнился, стыдливо потоптался на месте и со смешной озабоченностью, гулливеровыми шагами вернулся на проезжую часть.
— Keep mooving [11] , — услышал снизу Ветлугин.
Он вздрогнул. Рядом с ним на корточках, забившись в угол, сидел белобрысый солдатик — совсем юный, лет восемнадцати. Его гладкое розовато-белое личико было сплошь усыпано пятнистой желтизной веснушек. Он смотрел на Ветлугина наивно — спокойными, ясными глазами. Ничто еще не отпечаталось на этом лице, в этих глазах — ни тревога, ни страх. Он просто не понимал, где он находится и что с ним может случиться.
11
Продолжайте движение (англ.).
— Я иностранный журналист, — сказал Ветлугин.
— Это все равно, сэр, — ответил солдатик и улыбнулся. Не удержался, полюбопытствовал: — Из какой страны, сэр?
— Из России.
— О, товарисч! давай! отвечай допрос! — неожиданно выпалил он и заулыбался уже весело, по-приятельски. И тут же пояснил свое «знание» русского языка: — Мы из ФРГ, из Рейнской армии [12] , знаете? — Ветлугин кивнул. — Всего неделю, как в Ольстере. — И уж совсем доверительно добавил: — Я, честное слово, сэр, не ожидал, что здесь так скверно.
12
Великобритания, согласно решениям НАТО, держит на территории ФРГ так называемую Рейнскую армию.
— А откуда вы родом? — поинтересовался Ветлугин.
— Из Манчестера, сэр. У нас эти ирландцы, поверите ли, нормальные люди. — Тут он взглянул испуганно на сержанта и забеспокоился. — Ох, и влетит мне, сэр! Прошу вас, — и строго, громко, чтобы услышал тот, долговязый, крикнул: — Продолжайте движение!
— Всего наилучшего, — улыбнувшись, произнес Ветлугин.
— И вам, — тихо ответил тот. И опять не удержался, добавил предупредительно: — Дальше совсем небезопасно, сэр.
— Всего наилучшего, — шепнул Ветлугин.
— До свиданья, сэр, — одними губами ответил тот.
Ветлугин шел вдоль двух-, трехэтажных домов, тесно прижатых друг к другу, — краснокирпичных, закопченных, облезлых, — по уныло-длинной, бесконечной Фоллс-роуд. Почти все дома были исписаны — зеленым, черным, белым: «Здесь правит ИРА», «Армию — вон!», «Победа!» Показались пустыри со свалками битого кирпича, обгорелых бревен; и пустые дома с черными проемами выбитых окон. В глубине одного из них Ветлугин поймал пристальный, неподвижный взгляд и различил смутную, темную фигуру.
«Не пугаться! — приказал себе. — Однако же засекли! Значит, видели, как болтал с солдатиком. Но, как приказано, кип-мувинг. Двигайся! Двигайся! Ты здесь по делу. Между прочим, важному и для них...»
Опять потускнело. На неожиданный солнечный проем наползла плотная хмурая туча. Все сразу стало тоскливо-унылым, придавленным.
У Ветлугина не выходил из
А стал бы этот паренек из Манчестера солдатом, продолжал думать Ветлугин, если бы у него была работа? Навряд ли. Те, у кого есть профессия и работа, в армию не вербуются. Как правило, в британскую армию — на три, шесть, десять лет идут те, кто не захочет тяготиться безделием, бедствовать. Кому хочется подзаработать — и не мало! Кому нужно получить профессию — и неплохую! А в будущем иметь гарантированную привилегию на трудоустройство. Только во имя будущего они и рискуют...
«А есть ли будущее у Шина О’Хагэна? У него нет будущего, — с удивлением обнаружил Ветлугин. По крайней мере, здесь, в Ольстере. Разве что только мстить? Но почему они поломали его судьбу? Именно его? Случайность? Ведь они знали — с самого начала! — что он не принадлежит к террористам. Но в этом-то и система, дорогой мой, — сказал он себе, — обвинить любого католика. И доказать, что он виноват, потому что — католик! Сломить волю — физически и морально. Уничтожить!..
Но как все-таки случилось, что Шина О’Хагэна они выпустили? Его, осужденного на пятнадцать лет за принадлежность к «провос» [13] . Осужденного по подозрению, без свидетелей и следствия. Схваченного на улице, брошенного солдатами в «сарацин», зверски избитого...
Ошибочно схваченного! Об этом твердо знают в профсоюзном комитете. А если здесь что-то знают, то знают твердо. Ему было сказано: это уже девятая профсоюзная жертва. Шин О’Хагэн был рабочим, сварщиком, профсоюзным активистом, как и его отец Теренс О’Хагэн. Да, он боролся внутри профсоюзов за равноправие, за справедливость...
13
Provos — сокращенное наименование Временного крыла Ирландской республиканской армии.
А каков он теперь, двадцатилетний Шин О’Хагэн? Во что он теперь верит? После трех месяцев угроз и пыток в центральной белфастской тюрьме на Крамлин-роуд? После тринадцати месяцев протеста и голодовок в бараке номер четыре блока «Эйч» в тюремной цитадели Мейз-призон? О чем он теперь думает? О каком будущем? Он — ставший неблагонадежным, лишенный честного имени, потерявший все — работу, невесту, здоровье...
Но почему все же он, освобожденный, не вернулся в родительский дом, а укрылся в катакомбах Фоллс-роуд? Почему он наотрез отказался встретиться с профсоюзниками? Ведь они искренне добивались его освобождения, заявляя публично об этом на конференциях, в своих публикациях? Значит, не верит в благое тред-юнионистское «братcтво» рабочих-«протестантов» и рабочих-«католиков»? Значит, считает, что в нынешних ольстерских условиях братание исключено? И даже вредно? Для этого нужны новые социально-политические условия. И их нужно добиваться другим путем. Не с помощью публичных заявлений и бумажного протеста, а непримиримой борьбой за изменение самой сути ольстерской жизни. Так ли?.. Видно, поэтому-то он и поселился теперь в катакомбах Фоллс-роуд...»
Ветлугину вспомнилось, как три дня назад секретарь комитета профсоюза Джералд Кеннеди протяжно вздыхал, говоря ему:
— О-о, Шин О’Хагэн теперь другой человек... Совсем другой... Он больше не верит, что тред-юнионы что-то могут... Совсем не верит... А что могут тред-юнионы? В такой ситуации — ничего!
Джералд Кеннеди — типичный тред-юнионист и по неповоротливости мышления, и по неподвижности убеждений, сформированных лет тридцать назад, когда в британских профсоюзах признавалась лишь экономическая борьба.