Гербовый столб

Рогов Валерий Степанович

Постучалась и вошла вахтер тетя Настя: она принесла чай. Вера Ивановна достала бутерброд с сыром, перечитывала написанное, жевала, прихлебывая чай. Зазвонил телефон. Это звонила ее дочь. «Мамочка, ты приедешь сегодня к нам?» — спрашивала девочка. Вера Ивановна сухо и строго (трудно было сразу перестроиться от делового стиля доклада) сказала, что у нее сегодня очень важные дела и она приедет завтра к обеду. Потом смягчилась: «Леночка, что тебе привезти сладенького?..»

Двенадцатилетняя дочь жила с ее матерью и отчимом на Беговой, а у нее была однокомнатная квартира на Ленинском проспекте у магазина «Изотопы». Бывало, неделями ее «келья»

пустовала — она ездила к дочери на Беговую, где была семейная суета, заботы о продуктах, не умолкающий телевизор, застольные разговоры о ценах, о пьяном буйстве Володьки-водопроводчика и тому подобном. Это было так мелко, но ведь именно это было полнокровным бытом, который она знала с детства, который на каком-то этапе возненавидела (когда была студенткой и занималась фанатично: ей очень нравилось быть отличницей) и с тех пор для себя отрицала. И она не признавалась себе, что спасается на Беговой от гнетущего одиночества.

Работа над докладом расклеилась. Это всегда случается, когда остается самая малость. Вера Ивановна закурила. Она курила заправски: затягивалась глубоко и пускала ровную сильную струю дыма. Это получалось совсем по-мужски и лично ей нравилось. Все проявления мужской силы и решительности ей импонировали. Однако она стеснялась курить на людях, не допускала и мысли, чтобы о ней подумали как о «братишке в юбке», и хотя любила мужские компании, любила, чтобы ее принимали на равных, оставалась всегда капризно-кокетливой и равной с ними только в одном — знаниях, деловитости.

Самым решительным поступком она считала разрыв с мужем. Он ей изменил, и она не простила его, хотя он просил прощения, требовал, чтобы они не коверкали жизнь Леночки, не травмировали восприимчивую детскую душу. Она была неумолима. Он ушел к той женщине, а ее возненавидел как самого лютого врага. Вера Ивановна однажды иронично заметила Георгию Андреевичу: «Мужчина, который умеет готовить обед и не умеет добиться положения, мне безразличен. Его переживания — чепуха». — «Я умею и первое, и второе», — барственным баритоном засмеялся Георгий Андреевич. «Я это знаю», — сказала Вера Ивановна.

Вера Ивановна достала зеркальце и взглянула в него. И опять ей не понравилось, что на шее уже резкие морщины, но она с удовлетворением отметила, что по лицу не дашь ей тридцати шести лет. Особенно, знала она, если смотреть в целом: у нее сухая, подтянутая фигура, мальчишеская стрижка, стремительность, резкость движений. На улице к ней обращаются не иначе как «девушка», а руководство без посторонних зовет ее просто Верочкой. Но Вера Ивановна хотела бы слегка пополнеть, чтобы и морщины на шее разгладились.

Откуда же в ее жизни взялся Николай Кузьмин из Воркуты? Ведь он был так неподходящ ее желаниям и стремлениям. А случилось так. Летом она отдыхала в Крыму в алуштинском пансионате с Леночкой, матерью и отчимом. Он прилетел из своей Воркуты за неделю до того дня, когда им надо было уезжать. Познакомились они случайно: он шел с чемоданом и спросил, где второй корпус. Она объяснила ему.

На следующий день он поздоровался с ней, а на пляже расположился рядом. Он как-то ненавязчиво разговорился с отчимом и матерью, учил Леночку плавать, играл с ними в «подкидного дурака». Николай рассказал им, что он шахтер, что почти всю жизнь прожил в Воркуте и что раньше он ездил на юг со своей сестренкой, но теперь она выросла, уже кончает медицинский институт в Архангельске и, наверное, скоро выйдет замуж. Ее мать, Елена

Владимировна, спросила:

— А что, ваши родители живут в Воркуте?

Он смутился:

— Жили и там умерли.

В разговор вмешался ее отчим, Константин Борисович:

— А кем они работали?

— Отец работал в шахте, — ответил он, — при обвале погиб, а мама... мама не работала. Она вскоре умерла после гибели отца. — Чтобы прекратить расспросы, он Леночке сказал: — Смотри, какой я белый! Как снег. Наверно, завтра стану красный-красный. И начну облезать. Это у меня всегда так, — обратился он к остальным.

Вера Ивановна сбоку внимательно его рассматривала: лицо его — высоколобое, прямой нос, с выдающимся подбородком и серые большие глаза. Он был русоголовый и вообще напоминал не то поляка, не то прибалта. Кузьмин казался доверчивым, спокойным и мужественным. Он ей понравился.

Но Вера Ивановна даже в мыслях не допускала никакого, хотя бы легкого, флирта с ним. Она давно уже убежденно не позволяла себе легкомыслия. Глубоко в душе она решила, что если выйдет еще раз замуж, то за человека солидного, добившегося успеха в жизни. Например, за Георгия Андреевича. Она никогда не признавалась себе, просто боялась признаться, что ждет смерти его жены, сгоравшей от рака. Если же она все-таки выйдет за него замуж, часто думала Вера Ивановна, то не потому, что он начальник главка, а потому, что она его действительно любит. Но это была маленькая частица правды, а проще — неправды!

К полной неожиданности Веры Ивановны, Николай Кузьмин не стал волочиться за ней. Через три дня это стало ее бесить, и она с испугом подумала, что перестала быть привлекательной. Она даже поведала об этом матери, но та посмеялась над ней. «Да он во все глаза на тебя смотрит, — успокаивала она ее, но с недовольством. — А все оттого, что ты так строга с ним, что он боится любым неосторожным словом тебя оттолкнуть. Ты ведь настолько высокомерна, Вера, — выговаривала мать, — что даже не разговариваешь с ним. А вообще ты как монашка». Последняя фраза задела самолюбие Веры Ивановны, но мать и хотела расшевелить ее самолюбие и в тот день похвасталась Константину Борисовичу: «Сегодня, вот увидишь, они в кино пойдут». Так и случилось.

Елена Владимировна и Константин Борисович симпатизировали Николаю, а поведение Веры и здесь, и в Москве не одобряли, хотя и ничего не говорили ей, зная, что она может их просто оборвать. А Вера Ивановна уже представляла, как она обрежет мать. После кино она скажет ей: «Твой-то протеже сразу обниматься полез». Но этого не случилось: ни в тот день, ни на следующий, ни в один из дней до их отъезда. И впервые самонадеянная Вера Ивановна чувствовала себя ущемленной. Ею навязчиво стала овладевать мысль, что она не волнует его, что он безразличен к ней и просто слегка волочится в силу курортных порядков. «Даже не могу свести с ума простого шахтера», — зло думала она о себе.

Когда перед отъездом они прощались, Елена Владимировна вполне искренне говорила Николаю:

— Будете в Москве, заходите к нам в гости.

— Да-да, непременно, — подтвердил Константин Борисович, подумав, что пусть он к ним заходит, раз эта недотрога Вера изображает из себя черт знает что. Он недолюбливал свою приемную дочь.

Тогда Вера Ивановна сухо заметила:

— Да, конечно, позвоните. — И назвала свой номер телефона.

Он позвонил через два дня, как они вернулись в Москву. Вера Ивановна удивилась: