Гербовый столб
Шрифт:
Тема эта обширна, копать надо глубоко... А ваш упрек закономерен: чтобы рассуждать о Великороссии, оболганной и отмененной, не обязательно ехать в Калугу. Положение дел во всех областях европейской России является схожим. Но мне из моего Теплого Стана, что на «старой Калужской дороге», сам Бог велел напрямик рулить в Калугу. И вы, безусловно, правы: пора и картины изображать, и портреты набрасывать.
2. О самом Первом
Калужское наместничество существовало со времен Петра I, а губерния — с 1777 года, с указа Екатерины II. По сути своей — не идейной,
В памяти потомков сохранились имена двух губернаторов — Смирнова и Арцимовича: первого, пожалуй, по той причине, что он был женат на Александре Осиповне Россет, желанной собеседнице Жуковского, Пушкина, Вяземского, Гоголя; а короткое правление второго пришлось на год Крестьянской реформы, и он в одной из наиболее крепостнических губерний России (этими «наиболее» были три — Калужская, Смоленская, Тульская) занимал радикальную позицию, а кроме того, опекал возвращавшихся из Сибири декабристов.
Однако, наверное, наиболее знаменитым из местных властителей останется Андрей Андреевич Кандрёнков, уроженец села Русский Щебдас в Мордовии, который двадцать шесть лет находился на вершине калужской пирамиды, работая сначала председателем облисполкома и одновременно вторым секретарем обкома КПСС, а с 1961 по 1983 год — самым Первым. Калуга и область решительно при нем изменились.
«Тихая, милая сердцу Калуга...» — так произносят многие. Сердечность в отношении к этому городу была распространена и в прошлом веке, сохраняется и поныне. Об этом упоминают все путеводители почти двести лет. Что ж, это понятно: Калуга красиво возвышается, как бы парит, над задумчивой и неспешной еще Окой, — задумчивой, словно невеста. А исторический центр Калуги — скромное чудо русского классицизма, и те, кто не видал калужский ансамбль присутственных мест, обязательно наведайтесь сюда, особенно если вы москвичи, чтобы воочию убедиться, какой поэтичной была Первопрестольная, пока ее не принялись уничтожать Сталин с Кагановичем. Хороши и уцелевшие соборы и церкви, купеческие дома (творили здесь замечательные архитекторы — Никитин, Ясныгин, Соколов); они как бы едины с окским окоемом, с природой; хороши и деревянные улочки с булыжной мостовой, круто падающие к Яченке или Оке.
Но это уже малая часть нынешнего облика Калуги. При Кандренкове город быстро оброс безликими блоками-панелями: А ведь еще в 60-е годы широко обсуждался вопрос о том, чтобы сохранить Калугу как заповедную зону русского архитектурного классицизма. Как — «тихую, милую сердцу...» Нет, Андрей Андреевич Кандренков этого не хотел.
После разоблачения культа Сталина мы почему-то вполголоса говорим о роли личности в истории, особенно той личности, которая сосредоточивает полноту власти. А личности эти не обязательно бывают государственного масштаба; есть и областного и даже районного. В Калуге такой личностью был Кандренков. Я никогда не встречал этого человека и могу представить его лишь по той памяти, которая о нем сохранилась, да по делам его.
Говорят, внешностью и характером он напоминал Никиту Сергеевича Хрущева. Наверное, потому, что был его выдвиженцем: в войну, в трудную годину Сталинграда, он служил при нем адъютантом. Но все-таки как деятель развернулся в иную эпоху, при Брежневе. Те, кто с ним общался, вспоминают о нем без сердитости: мол, не самый худший Первый. Даже с благорасположенностью, мол, ни в какое сравнение не идет ни с тульским Юнаком, ни с рязанским Приезжевым.
Известно, что И. Х. Юнак, личностно приближенный к Брежневу, отличался самодурством и жестокой мстительностью (вспомним хотя бы нашумевшее «дело братьев Стародубцевых»). Он, между прочим, еще прославился и тем, что опубликовал будто бы 14 книг — конечно,
А рязанский Первый, Н. С. Приезжев, вспоминается до сих пор тем, что получал удовольствие, выдерживая часами в своей приемной людей, вызванных для разноса. Особенно военных или воевавших: видимо, мстил за то, что они были для него как бы постоянным упреком — сам он, говорят, спасался от фронта, «спрятанный» санитаром в саратовский госпиталь: позаботился об этом папочка, работавший первым секретарем горкома партии в Саратове. В общем, наследственный партдеятель. Так вот, он до сих пор недобро поминается в Рязани: утверждают, что в его приемной трое из дожидавшихся разноса скончались от разрыва сердца...
Нет, Кандренков был другой — энергичен и общителен, как Никита Сергеевич. Особенно любил общаться с интеллигенцией — гуманитарной и технической. Если о Юнаке и Приезжеве вспоминают как о наместниках-самодурах, то на Кандренкова не таят зла: жестокостью и мстительностью он не отличался, хотя в преизбытке проявлял волюнтаризм. Зато любил помогать приглянувшимся людям — и помогал!
Именно эти трое — в областях к югу от Москвы, вдоль нашей славной среднерусской реки — в 60-е, 70-е и в начале 80-х годов соревновались между собой... В чем? В благосклонности Центра! В том, как бы побольше «привязать к себе» заводов, фабрик, а главное, московских филиалов; и таким образом добиться серьезных капвложений, дотаций; а затем получить знамена и ордена, вожделенную кампанию в печати, по радио и телевидению — об инициативах, достижениях — и т. д. И несмотря на то, что Юнак был фаворитом (чуть ли не родственник) Леонида Ильича, борьба шла с переменным успехом, но все трое преуспели в одном — индустриализировали сверх всякой меры области, раскрестьянили сельское хозяйство; деревня обезлюдела, практически погибла...
Но о двоих — к слову, а речь о Кандренкове. О нем все-таки вспоминают не без приятности: демократичен, доступен, хотя по стилю — авторитарен. Даже порой грозен был. В анналы местной истории войдет кандренковский указующий перст. И не за ту особенность, что на войне оказался укороченным, а за указующие движения. Когда его палец совершал подъем вверх, указуя на небо, то все могли быть спокойны: разгона, а тем более разгрома не последует. Но если он начинал падение вниз, да еще долбя поверхность стола, то тут уж берегись: гнев «хозяина» бывал схож с разбушевавшейся стихией.
Вот ведь как непредсказуема человеческая памятливость: одна деталь, а в ней вроде бы вся личность человека. Вроде бы весь сюжет многолетнего спектакля: вверх-вниз, вниз-вверх указующий перст, и летят головы, что-то затевается, что-то гибнет, что-то возводится... Выражаясь по-бальзаковски, — человеческая комедия.
Времена Леонида Ильича Брежнева, этого «великого архитектора» разрядки напряженности в мире и глухого, болотного застоя в собственной стране, отличались гигантоманией: с тщеславным усердием маршал-генсек заботился о своем месте в истории. Заботились о том же и его присные на областном уровне, включая, конечно, и А. А. Кандренкова. Какую же «вечную память» он оставил по себе в Калуге?
Теперь Калуга славится не «водами текучими», не красавицей Окой с заливными лугами, а водой стоячей, я бы сказал, застойной. В «Луговой республике» осуществить гигантоманию с водой было проще простого, в чем и преуспел Кандренков. Возвели дамбу в долине чудесной речки Яченки, с высокого обрывистого берега которой, собственно, и начинается Калуга, если подъезжать со стороны Москвы. Так вот, исчезла ныне Яченка с ее зеленым ложем, а возникла мертвая гладь водохранилища. Н-да... Пожалуй, не тем «штилем» выражаюсь: не какое-то там водное хранилище, а — Калужское море!